Work Text:
— Шайбу! Шайбу!
Орут болельщики. Шумит кровь в ушах, отзываясь эхом: «Шайбу! Шайбу!» Скрипит лед под коньками, стучат клюшки, колотится сердце в горле. Пот заливает глаза.
— Пасуй! Пасуй, ну!
Он в нетерпении бьет клюшкой по льду. Прямо перед ним — дыра в защите, ну почему эти идиоты не понимают?
— Держи!
Шайба, маленький кругляшок из потертой черной резины, резко ударяется о его клюшку, и сейчас, вот в этот самый миг, когда крик трибун смешивается с рокотом крови в ушах, — нет ничего дороже. Рванув с места, он проносится мимо одного из защитников, обходит второго, едва не сносит толчком в плечо третьего. Краем глаза видит ребят из своей команды — но хрен вам, а не пас, мое! Еще чуть-чуть, и он выйдет один на один с вратарем, который уже присел, выставил вперед свою широкую вратарскую клюшку. Ха! Вот мы сейчас посмотрим, кто кого. Он набирает полную грудь воздуха и ускоряется, еще шаг, еще...
Он поднимает голову и едва не спотыкается: слева, у бортика стоит этот. Про себя он называет его только так, не позволяя думать иначе. Этот держится одной рукой за бортик, снимает чехол с конька и с легкой улыбкой слушает стоящую рядом девчонку в белой кофте. Слушает и смотрит, внимательно так... А потом девчонка присаживается, видимо, чтобы проверить шнуровку на коньках, и тогда этот поворачивает голову и смотрит прямо на него. И улыбается — ему.
— Шайбу! — прорывается сквозь туман в ушах, возвращая его на лед. — Шайбу!
У бедняги вратаря нет ни единого шанса.
Команда кидается к нему с радостными воплями, ребята колотят своего капитана по плечам, по спине, и в этот момент раздается свисток судьи. Тайм закончен.
Как только его ребята и те неудачники, которые, кажется, впервые взяли клюшки в руки, рассаживаются по скамейкам, начинает играть музыка и этот со своей девчонкой выезжают на лед. Кто-то рядом длинно и громко свистит, потому что девчонка, в белой кофте и белой короткой юбке, глазастая и тоненькая, и правда хороша неимоверно, но он на нее не смотрит. Он смотрит на этого, который подает девчонке руку, и они вдвоем скользят по льду, кружатся вместе, разъезжаются в разные концы катка и опять несутся навстречу друг к другу. Этот подхватывает девчонку — он привычно удивляется, надо же, на вид совсем хлюпик, а сила есть, оказывается! — и они снова кружатся, становясь единым целым. Музыка ускоряется, и фигуры на льду взмывают в воздух. Под аплодисменты зрителей они опускаются обратно на лед и кланяются, держась за руки.
— Ну ладно, — говорит вратарь, сплевывает себе под ноги и надевает свою знаменитую маску. — Сейчас мы их сделаем! Да, капитан? Капитан!
Вздрогнув, он кивает. Да, конечно, сделаем!
Матч они продувают, сами не очень поняв, как так вышло. Вот только что счет на табло был в их пользу, а потом откуда-то выскочил рыжий тип, которого «вымпелы» взяли взамен запутавшегося в собственных коньках придурка, и все пошло коту под хвост. 5:6, мать вашу! Вот ведь...
В автобусе он высказывает своим притихшим сокомандникам все, что думает о них: их умении стоять на коньках, держать клюшку, а также их умственных способностях и физической форме. Вратарь пытается возражать: мол, сам-то ты, капитан, тоже не особо! — но быстро затыкается. Впрочем, он вскоре выдыхается, садится к окну и думает, что когда все кричали и поздравляли «вымпелов», этот, кажется, не кричал и не поздравлял. Он бы заметил.
Вечером он возвращается на каток. Один. Он сам не знает, зачем, просто потянуло, как будто позвало что-то... Или кто-то. Каток ярко освещают фонари по углам, в лучах желтого света качаются, медленно опускаясь, невесомые лучистые снежинки, из старенького приемника играет музыка, а на льду танцует одинокая фигурка. Этот выписывает восьмерки, зигзаги, змейки, приседает, наклоняется так, что белобрысая челка едва не касается льда, скользит на одном коньке, высоко вскинув прямую ногу и разведя руки в стороны. Потом вытягивается в струнку, запрокидывает голову и кружится так быстро, что у него начинает мелькать в глазах. Он сам не замечает, что стискивает обледеневшей бортик и сдерживает дыхание, глядя за кружащейся на льду фигуркой. Музыка замолкает, и этот тут же останавливается, застывает, глядя прямо на него, и белобрысые волосы в свете фонарей кажутся золотыми. Снежинки легко падают сверху, звездочками блестя на узких плечах.
Он надевает коньки, непослушными пальцами кое-как затягивает шнурки и тоже выезжает на каток. Лед, всегда такой упруго-твердый под лезвиями, сейчас становится вязким, как желе, как будто проваливается под каждым шагом, и он едва не падает. Вот был бы позор! И похрен, что никто не видит, кроме этого — вполне достаточно, и даже еще хреновее. Подъезжает к этому и останавливается, не очень понимая, что делать теперь. Зачем он вообще сюда приперся, кто бы сказал?
— Ты красивый гол забил сегодня, — от улыбки и взгляда невозможно-синих глаз под пушистыми ресницами во рту делается сухо. Он сглатывает, кивает и выдавливает из себя:
— А какая разница? Все равно «вымпелы» нас сделали.
— Сделали, — кивок и еще одна улыбка. — Ну и что? Гол все равно красивый. В следующий раз вы их... сделаете.
В этот миг приемник вдруг оживает, он даже слегка вздрагивает от неожиданности. Танго, которое почему-то в последнее время так часто крутят по радио и название которого он никак не может запомнить, плывет в зимнем воздухе, и снежинки в свете фонарей кружатся в его ритме. Ему вдруг становится очень легко и свободно — так, как бывает на тренировке или в игре, когда ты всех обошел, и теперь перед тобой только ворота и остается только ударить.
— Потанцуем? — спрашивает он, протягивая руку. Этот смеется, запрокинув голову, но согласно кивает, и холодные пальцы доверчиво ложатся в его ладонь.
Поначалу он кажется самому себе ужасно неуклюжим. Никак не получается попасть в ритм, и по сравнению с легкими, грациозными движениями своего партнера он как корова на льду.
— Не надо бороться с музыкой, — шепот на ухо едва не сбивает его с ног. — Просто слушай...
Этому хорошо говорить... Надо, кстати, все-таки узнать, как его зовут, а то как-то... Но он постепенно расслабляется и позволяет музыке (и, если совсем честно, этому тоже) вести себя. Это оказывается не так уж и трудно, только немного страшно.
Они скользят вдвоем по льду, подчиняясь ритму танго, и он лихорадочно старается запомнить как можно лучше каждый миг — потому что такое, наверное, выпадает только раз в жизни, и надо запомнить все-все. Ощущение гибкого и сильного тела под ладонями, щекотные волосы на щеке, скрип льда под коньками, запах снега и мороза. Музыка подхватывает его — их — и несет, как раньше порой несли крики болельщиков и стремление закинуть шайбу в ворота противника.
Танго становится громче и ярче, взмывает в темное, расцвеченное звездами небо, и он, подчиняясь музыке, кружит своего партнера, все быстрее и быстрее, а потом музыка замолкает, и они застывают, тяжело дыша и глядя друг на друга. Он смотрит в раскрасневшееся лицо, на растрепавшиеся волосы и полураскрытые губы и очень ярко представляет себе, как вот сейчас привлечет его к себе, обнимет — не в танце, потому что в танце не считается, — как скользнет ладонями по узкой прямой спине, глубоко вздохнет, втягивая полной грудью исходящий от волос запах, и наконец возьмет и поцелует. И его поцелуют в ответ...
Но ничего сделать он не успевает. Откуда-то доносятся голоса и громкий смех, и они, одновременно вздрогнув, отшатываются друг от друга и отъезжают в разные стороны, как будто и не танцевали только что на льду, подчиняясь звукам танго. На каток вываливается куча народа, сразу делается шумно и людно. Он еще несколько минут пытается цепляться взглядом за белобрысую макушку, мелькающую среди толпы катающихся, потом сдается и медленно скользит к выходу.
— Подожди!
Этот догоняет его и снова улыбается. Теплая волна заливает лицо, и на миг ему кажется, что они на катке только вдвоем и вокруг никого нет. Этот берет его за руку и быстрым, почти незаметным движением вкладывает что-то в ладонь.
— Позвони мне, ладно? Покатаемся вместе!
Он кивает и смотрит на исчезающую в толпе белокурую макушку, сжимая в кулаке бумажку с номером телефона.