Work Text:
Удивительно вспомнить, но еще недавно построения покойного профессора Форменсула казались читателям излишне радикальными и разрушающими ткань привычных сказаний о древних временах. Но хотя многие его смелые отождествления одних исторических личностей с другими и в самом деле не вполне научны, общий вектор исследований уважаемого ученого с тех пор стал магистральным путем науки о древностях. Сохранившиеся источники о древних временах, особенно так называемые «эльфийские», содержат немало сказочных и легендарных элементов и общая картина нуждается в существенном пересмотре — если мы хотим получить не вечер сказаний у камина, а научное обсуждения соответствующих вопросов. Это проникновение науки в легенду часто вместо историй отдельных персонажей (как правило, предков рода нуменорских королей и их родственников) дает возможность увидеть общую картину и более крупные процессы.
Собственно, дальше стоит поставить вопрос, можем ли мы сказать о Первой эпохе вообще что-то определенное. Проще всего будет с историей Людей того времени, и в общих чертах мы можем описать ее так.
Люди пришли на северо-запад Средиземья из более восточных земель по крайней мере двумя крупными массивами. Первый в основном расселился в эльфийских землях и заимствовал различные полезные достижения из эльфийской культуры. Это дало возможность усовершенствовать свое хозяйство. вооружения, медицину и другие отрасли культуры. Также люди впервые освоили письменность и начли применять ее для записи своих сказаний и познаний. Некоторые фрагменты подобных записей были скопированы в нуменорские времена, а позднее уже с них были сняты копии, некоторые из которых попали на материк и сохранились здесь — в настоящее время это древнейшие документы эдайнской литературной, научной и т.д. традиции.
В случае первоначального расселения речь идет о «трех племенах», к концу 1 эпохи они довольно сильно смешались между собой, о роли каждого из компонентов возможны дискуссии. (Как о существовании четвертого — друэдайнского компонента.)
Люди второй волны заселения («восточные люди») приходят уже в эпоху крупных военных конфликтов и активно участвуют в них на обеих сторонах основного противостояния. Кроме того, часть их успевает осуществить обратную миграцию восточнее, внеся вклад в формирование последующего населения Эриадора. Тем не менее, некоторое влияние они оказывают. по-видимому, и на формирование населения Нуменора.
Также упоминается о приходе неких «новых племен» непосредственно к началу так называемой Войны Гнева и в ходе ее действий, но насколько они успели не только поучаствовать в боях, но и смешаться с остальным населением, не вполне ясно.
Дальнейшему установлению подробностей, особенно по так называемой эльфийской истории, сильно мешает отсутствие археологических источников по данному периоду. Если для нуменорского времени мы можем, за вычетом наиболее раннего времени, опираться на материалы материковых поселений, то здесь такой возможности нет: по всем имеющимся источникам, миграция на восток до самого конца существования Белерианда была минимальна.
Поэтому возрастает роль различных сказаний, сохранившихся от тех времен. Вопрос об историчности и достоверности эльфийских «летописей», как и о времени их возникновения и авторстве сложен, поэтому пока разберемся со сказаниями о героях из Эдайн.
* Лэйтиан, Сказание о Тинувиэль, Повесть о Берене и Лутиен
Известна в первую очередь как поэма, созданная. по-видимому, в конце второго тысячелетия Второй Эпохи в Нуменоре. Впоследствии породила огромное количество баллад. преданий. сказок и лирических песен. Также неоднократно изложена в составе летописных сводов и прочих рукописных сборников. Все это несомненно должно иметь некие несохранившиеся для нас пра-источники, восходящие к Первой эпохе, однако их реконструкция остается дискуссионной.
Сюжет содержит в себе множество фольклорных мотивов: о проникновении в человека в зачарованное королевство (ср роханские сказания о «пропавших в Лориене»); о женитьбе на волшебной невесте, обладающей магическими способностями (этот мотив удваивается в сказании о родителях Лутиен), о нанесении ущерба могущественному врагу и краже у него волшебного предмета; об участии волшебных животных, выступающих на обеих сторонах противостояния.
Заметим вскользь, насколько мифологичны сами Сильмарилы и связанные с ними персонажи — эльф-нолдо Феанор и его семейство. Вспомним такой древний фольклорный памятник гондорского периода, записанный еще в начале 3 эпохи, как стихотворение о «трижды трех кораблях», которые везут из-за моря «семь звезд, семь камней и белое древо»!
Сравним:
— Феанор, поистине культурный герой, изобретатель в том числе наиболее распространенной до сих пор системы письменности (тенгвар) и многих иных предметов. утраченных в той или иной древности
— он создает ТРИ волшебных камня
— связанных со светом двух ДРЕВ (удвоение связано с астрономическим мифом о возникновении светил, мотив здесь побочный, связанный с другим циклом сказаний)
— у него СЕМЬ сыновей
— и с его же именем связываются СЕМЬ палантиров, также «камней»
— его гербом является ЗВЕЗДА.
(Сам геральдический мотив «звезды Феанора» известен по достаточно древним памятникам, в том числе так называемым «Вратам Мории», но его конкретное значение для тех времен впорно. На вратах он связан с упоминанием Келебримбора и изображением ДРЕВ, однако вспомним, что Келебримбор во многих, но не во всех источниках именуется потомком Феанора, его называют также просто нолдо, телеро и синда (контаминация с образом Келеборна?). Однако этот вопрос и вообще вопросы древней геральдики — тема отдельных исследований.).
— также с Сильмарилом связывается одна из ближайших планет, видимая как Утренняя и Вечерняя ЗВЕЗДА.
Таким образом, эти герои оказываются так глубоко вписаны в эдайнскую фольклорную традицию, что выделить «исторического Феанора» и его сыновей оттуда довольно трудно, это задача для будущих исследователей.
Но существует и иной элемент, несводимый к сказочным мотивам, он ближе к героическим сказаниям — истории о борьбе Берена и его сподвижников за их землю (Дортонион) и против Моргота и его слуг. История повествует не только об успехах (спасение эльфийского короля, несколько лет партизанской борьбы, ранение Саурона), но и о неудачах, в том числе крупных (землю в конце концов не удается удержать, отряд гибнет из-за предательства, позже гибнет эльфийский отряд, с которым Берен пытается миновать захваченную темными крепость, сам Берен в итоге теряет руку). При этом именно эти истории содержат довольно много конкретных топонимов. в первую очередь из Дортониона и его окретсностей (Ладрос, Друн, озеро Аэлуин, источник Ривиль. крепость Тол Сирион, топи Сереха), возможно, сюда можно включить и ряд топонимов Дориата и Бретиля, находившихся, судя по всем сохранившимся копиям карт эпохи Нуменора, неподалеку.
Наиболее сложен конечно вопрос о «походе за Сильмарилем». Вообще следует отметить, что история Берена может оказаться сложенной из различных историй о подвигах, относящихся первоначально (вне зависимости от их достоверности) к различным людям. Заметим, что Берен многократно попадает в ситуации, где он едва не гибнет — точнее, в ситуации, где он почти наверняка должен погибнуть... но через некоторое время он «возвращается» или возникает в другом месте отчасти чудесным образом: проходит непроходимые горы и Завесу, оказывается спасен при разрушении крепости, исцелен от тяжелой раны волшебной песней, принесен орлом и снова исцелен... Наконец, буквально возвращается из мира мертвых — причем после этого вместе со своей супругой живет отдельно от прочих живущих, на острове с характерным названием «Земля живущих мертвых».
С походом на Север. учитывая наиболее достоверные элементы, мы можем суммировать историю так: Берен (или кто-то еще, кого потом включают в этот образ), окончательно потеряв свои земли и даже возможность сражаться за них. предпринимает попытку нанести некий серьезный урон (фактический или символический) своему главному противнику и отправляется в поход на Север с отрядом эльфов. Сам поход терпит неудачу, лично Берен его продолжает. и в итоге, по-видимому. действительно наносит некий ущерб, хотя и ценой собственного увечья. Возможно, отдельный элемент представляет собой история об охоте на волка Кархарота, хотя, возможно, связь этого сказания со смертью («первой смертью») Берена и позволяет отнести его к тому же биографическому контексту. Заметим, что тема волшебных и устрашающих волков появляется в сказании трижды. Это может быть не только характерным сказочных мотивом, но и указанием на нечто важное, и поэтому повторенное трижды. Возможно, именно с «ужасным волком» и стоит связать исходную историю о крупном ущербе, нанесенном Береном силам Севера?
Наконец, известен род — в итоге вливающийся в королевский род Нуменора — претендующий на происхождение от Берена. Насколько оно достоверно, поскольку связано с его «загробным» периодом жизни и с «волшебной женой»-эльфийкой. причем дочерью духа-майа. — сказать трудно, но велика вероятность, что этот род был все же связан с племенем Беора и хранил его легенды о героических воинах.
* Сказание о Турине, Сказание о Детях Хурина
Связано с другой ветвью предков королевского рода, из племени Хадора (Мараха) — при этом, что довольно необычно — не его прямыми предками.
Также считается древнейшим записанным памятником литературы Эдайн. созданным еще в конце Первой эпохи.
В гораздо более чистом виде содержит «воинский» и героический элемент. Рассказы не столько о победах, сколько о временных успехах и итоговых неудачах, также довольно сильно наполнены конкретными топонимами, особенно в тех частях сюжета, которые связаны с Эдайн (гаурвайт и Земля Лука и Шлема; Хитлум: Бретиль). Произведение показывает людей Белерианда в эпоху их военных поражений: разбойники и попытка создать из них организованную военную силу; люди Хитлума под угнетением других людей; держащие оборону в своем лесу люди Бретиля.
Если Лэйтиан говорила о взаимодействии, в том числе плодотворном, с эльфами, хоть и во время войн (сражения бок о бок, брак, военный поход), то история Турина показывает два королевства эльфов, являющиеся своеобразной антитезой жизни людей: неизменный и живущий в покое Дориат, с которым человек Турин в итоге не смог ужиться (история конфликта с Саэросом) и Нарготронд. который пытается вернуть себе активную роль в борьбе с врагами, но только окончательно погибает. История о королевстве, где эльфы и люди жили в ладу и одерживали победы — о Хитлуме, остается только в памяти и далеком детстве героя, к ней нет возвращения. Даже вместо истории «волшебной жены» возникает история невзаимной любви эльфийки.
Какова бы ни была историческая основа этих сказаний, их автор дает широкую панораму позднего Белерианда. Впрочем, нужно отметить, что первоначальная поэма к настоящему времени известна фрагментарно, а прозаическая версия сказания относится, по всей вероятности, к тому «золотому веку нуменорской прозы», от которого нам также известны только отдельные образцы (как, например, «Алдарион и Эрендис»). Так что мотив отчуждения людей от эльфов может восходить и к этой, более поздней эпохе.
«Волшебные элементы» здесь довольно ограничены (говорящий меч, разумный дракон, воздействующий на чужие умы), и за вычетом возможности самого существования дракона, серьезной роли в сюжете не играют. Вопрос же о сущности финального подвига Турина остается предметом научной дискуссии, не только исторической, но и биологической и палеонтологической. По крайней мере, мы можем сказать в рамках нашей дисциплины, что образы «великого волка» и «великого змея» могут относиться к ранней эмблематике и геральдике Эдайн. Не случайно в самом сказании еще задолго до победы на драконом присутствует «драконий шлем».
В сухом остатке мы видим историю, во много похожую на нашу сумму по Берену: герой, не имеющий возможности защитить свою землю, предпринимает смелые попытки бороться с врагом, несколько из них при временном успехе терпят неудачу, в том числе в союзе с эльфами, которые гибнут, — наконец ему лично удается нанести врагу некий значимый ущерб, но это приводит его самого к гибели. В данном случае эти представления оказываются связаны уже с традицией Дома Хадора, не претендующей на выживание героя. «волшебную жену» (и вообще брак как элемент сказания — Турин долго избегает его, а в итоге сам брак с «сестрой-женой» приводит его к гибели) и даже прямое происхождение от него. В остальном же мы видим довольно много сходства в мотивах и настроениях. характерных для Эдайн того времени. Возможно, время сложения этого комплекса легенд — несколько более позднее в рамках той же Первой эпохи, этим обусловлены более мрачные ее настроения и ориентация на подвиг и славу, но не победу и не выживание.
(Отдельного рассмотрения заслуживают так называемые «Скитания Хурина», также произведение, по-видимому, нуменорской прозы, лишенное (за пределами гондолинского эпизода) волшебного элемента вовсе, зато выдающие знакомство их автора с сохранившимися до его времени сведениями письменной или устной традиции о законодательстве Бретиля.
Событийно вроде бы продолжая линию сказаний о Турине, это произведение поднимает совершенно другие вопросы и в общем-то относится к другому жанру.
Автор (это не фольклорный, а скорее авторский текст) явно зная о сказаниях Дома Хадора и Дома Беора, пишет о третьем народе, халадин, но берет не волшебные сказания и даже не воинские. Перед нами скорее литературное переосмысление того же позднего периода и горького вывода о бесплодности борьбы. Причем конфликт перенесен фактически внутрь халадинского общества, становясь по сути моральным. Возможно, здесь мы снова видим влияние нуменорской проблематики и размышлений о человеческой природе, о так называемом «Падении Людей» и его последствиях.
Однако текст этот в силу своеобразия сюжета не получил широкой популярности и остается предметом интереса историков, работающих с древнейшим периодом истории Эдайн.)
* Комплекс сказаний о Туоре и Эарендиле.
Его возникновение частью должно быть связано уже с нуменорским периодом.
В отличие от двух предыдущих сказаний, этот комплекс ни на каком этапе не образует единого текста, охватывающего весь сюжет. Он распадается на отдельные подсюжеты, объединенные то местом действия, то героями и их родством.
— история эльфийского потаенного города Гондолина и его обитателей, вплоть до гибели города; это скорее сказания об эльфах
— история предка нуменорских королей из дома Хадора — Туора. Содержит тот же мотив героя, не имеющего возможности защищать свою землю, но здесь сам герой приходит к выводу о безнадежности этих попыток и избирает другой путь, который описан как путешествие: его уход к морю, затем в скрытый город, и затем, уже с теми, кого он спасает — снова к морю. Таким образом, повествуя скорее о странствиях, чем о подвигах (кроме как при падении Гондолина) история фиксирует некую идейную переориентацию Эдайн. Насколько мы можем отнести ее с поздними Эдайн Первой Эпохи, а насколько — к раннему, доколониальному Нуменору — вопрос, заслуживающий отдельного рассмотрения. Туор-странник в любом случае оказывается не только отцом, но и предшественником по сути Эарендиля-МОРЕстранника и его потомков, нуменорских мореходов.
Странствия Туора вновь содержат конкретную географическую информацию, соотносимую с жизнью смешанного народа Эдайн Хитлума в конце Первой эпохи под оккупацией «восточных людей» и с поиском ими путей к бегству: Хитлум, в том числе горы Митрима, выход к морю западнее Хитлума, другпая версия пути — проход южнее Хитлума и далее по Сириону на юг.
Геральдика здесь, несмотря на хадорингское (по отцу) происхождение Туора, либо беорингская (арфа, прочно связанная с его образом) — либо новая: изображение крыла или лебедя. Возможно, это новые символы, возникшие уже в Гаванях — Сириона или Линдона, как знак смешанного народа Эдайн, постепенно осваивающего море. Оба они так и остаются в нуменорской геральдике, в том числе королевской, но и не только (ср. Лебедь Дол Амрота, герб одной из наиболее ранних береговых колоний).
— сказания об Эдайн и море: явление Ульмо Туору, его песнь об этом (еще один памятник древней литературы Эдайн) его отплытие, (а также исчезновение и возможная судьба, этот элемент является скорее кодой эльфийского элемента этих сказаний).
— сказания о великом мореходе Эарендиле, «культурном герое» Нуменора: его ученичество и постройка корабля, его плавания, неведомые земли и разнообразные подвиги, его миссия по спасению людей и эльфов Белерианда и превращение в «Звезду надежды», его участие в Войне Гнева, наконец, Эарендиль как путеводная звезда, ведущая людей на дарованный им остров.
Это множество очень разнородных сюжетов, и, в отличие от странствий Туора, они практически не содержат проверяемую географическую информацию. по-видимому, отраженные в них представления — это уже следы культуры Эдайн ранней Второй Эпохи, осваивающих Нуменор.
За бортом нашего рассмотрения остались сюжеты, не образующие отдельных сказаний людского легендариума, но связанные больше с эльфами Белерианда и их приходом туда: история «Исхода Нолдор» и «Клятвы Феанора», история Дориата, от возникновения во «времена до Солнца и Луны», история появления его Завесы — и наконец, его гибели в финальные годы Белерианда. Эта последняя известна в разных вариантах, но что любопытно, ни разу не связывается с наиболее очевидной для тех лет причиной — нападением Моргота. Насколько истории о гибели королевтва от войска гномов, о попытке его возрождения и окончательном исчезновении после нападения «сыновей Феанора» — это разные версии одной истории гибели, среди ученых единого мнения до сих пор нет. (Заметим, что те и другие нападающие связаны с землями Востока Белерианда.)
Поскольку эдайнский эпос, дошедший до наших дней, возникает уже в эпоху поражений, с ним оказываются наиболее тесно связаны прежде всего королевства Нарготронда и Гондолина (ср. поговорку «еще до падения Нарготронда и Гондолина» = «очень давно»: «Да нам эпиграфику еще до падения Нарготронда и Гондолина читали, года два назад».). Третье королевство, Дориат, вроде бы также играет определенную роль в этих сказаниях, но оказывается — в силу разных обстоятельств — либо антагонистом человека (конфликты Берена и Тингола, Турина и Саэроса) либо в своей закрытости остается в стороне от основного хода сказания (неудачные поиски дориатцами Турина, Морвен и Ниенор). История Хитлума, в т.ч. королей Финголфина и Фингона, несомненно в мирные годы Первой эпохи могла дать сюжеты и для эдайнской легендарики — но их. по-видимому, «смели» разрушительные битвы. Поиск реликтов этих легенд в сохранившихся памятниках — проблема, находящаяся в активной разработке.
Наконец, ряд сюжетов интересен именно тем, что они НЕ образуют сказаний — по крайней мере, в легендариуме людей, даже если связаны с их историей. По большей части они связаны с самым финалом Первой эпохи — временем наиболее тяжелым, когда постоянная борьба и разобщенность не давали возможности создавать или передавать подробные истории (см. недавнюю монографию «Не время для песен» Борондира Фарамириона, изд-во Итилиенского университета). Мы можем говорить о недолгом существовании поселения Гавани Сириона и о самой Войне Гнева как наиболее ярких примерах. Упоминания о том и другом становятся лишь довольно краткими эпизодами сказаний об Эарендиле, где внимание сосредоточено именно на нем.
Но в той же ситуации, по-видимому находились и эльфы Белерианда, и ситуация с историями о «падении Дориата» тому примером. По-видимому, наиболее полная их форма могла существовать в некоторых эльфийских королевствах восточнее Эриадора,что и дало известную уже в поздних гондорских записях историю, полную сказочных мотивов «проклятого сокровища». вызывающего жадность у всех, кто оказывается рядом с ним. (Связи этих сказаний с так называемым «Эреборским контекстом» и его сказаниями посвящен ряд нелавнизх интересных работ Бранда Гирионссона из Эсгаротского университета).
Таким образом, даже не ступая на шаткую почву «эльфийских сказаний», мы можем сказать, что с одной стороны, мы уже можем многое сказать о людях /Первой эпохи с точки зрения науки; с другой стороны, многие интересные проблемы прямо сейчас находятся в разработке — и кто знает, может быть. кто-то из молодых читателей этой статьи захочет посвятить себя их решению? Дерзайте, друзья, вместе мы узнаем о наших предках гораздо больше!
Налтариэль Эмервен,
Университет Дол Амрота,
Центр Ранней истории