Chapter Text
Мордехай поднёс кулак к правому виску, зажмурился и несильно стукнул ближе к затылку. В ответ запершило в горле; Мордехай задержал дыхание, но по-прежнему ощущал подступающий кашель. Мордехай попытался сглотнуть кашель, и пришло чувство, будто Мордехай задыхался. Он не сдержался и закашлялся. Спазмы в горле передались внутрь, и тупая боль в области рёбер обернулась чувством, будто Мордехаю сминали лёгкие тупым лезвием. Он распахнул глаза: по комнате скакали бурые полупрозрачные кляксы. Мордехай попытался сжать зубы и задержать дыхание опять, но снизу ко рту что-то давило всё сильнее. Усиливались спазмы, и с ними — режущая боль внутри, на фоне которой Мордехай почти затерялась другая боль, вокруг рёбер, тупая и привычная (не будь Мордехай так занят кашлем, он бы вспомнил, как в Цюрихе в ливень его погнал из-под козырька дворник, и Мордехай прошёл как мог быстро до поворота и сел на мокрый асфальт, и несколько мгновений не мог вдохнуть).
Спазмы пошли на спад. Резь ушла, привычное болезненное, будто натруженное или натёртое, давление вокруг рёбер осталось. Спазмы перестали трясти голову, и полупрозрачные кляксы остановились. Мордехай поморгал, но кляксы остались. Он подвигал головой направо-налево, и кляксы подвигались направо-налево. Он снял и протёр очки подолом, наверное, в пятнадцатый раз за утро, надел снова — кляксы были на месте.
Распахнулась дверь. Мордехай вздрогнул и выпрямился, и убрал руку от груди (он не заметил, когда успел её прижать). Растрёпанная Матрона, без намёка на румянец, окинула взглядом комнату. Её полные руки болтались пустые, и в желудке мерзко затянуло, будто присосалась изнутри пиявка. Мордехай покосился (через кляксу) на окно, будто удостоверялся, что за стеклом вправду брезжил свет — зимнее блёклое солнце — раньше Матрона заносила поднос только-только начинало светать. Мордехай вздрогнул и напрягся.
— Одевайся и выходи к автомобилю!
Если б это звучало не во второй раз, он бы не разобрал услышанного: Матрона тараторила. Хлопнула дверь. На словно бескостных ногах Мордехай еле поднялся и проковылял к вешалке мимо кровати, за которой так наверняка и валялись обрывки бумаги, которой человек с ведром утеплял окно.
Мордехай посмотрел на дверь (Матрона её плотно затворила), стянул хорошую рубаху с вешалки… С каждой рукой, просунутой в рукав, с каждым согнутым локтем и застёгнутой (не с первого раза) пуговицей, какая-то плёнка внутри болела только хуже, будто что-то проверяло её на растяжимость. Ноги бесконечно долго просовывались в нелепо широкие штанины. Мордехай прошёл за узкую дверцу к умывальнику, выкрутил рукоятку до предела и попил тёплой воды с ладони, промыл глаза, помыл стёкла очков, вытер насухо — кляксам вышло хоть бы хны.
На пути от узкой дверцы ко двери в коридор он заметил что-то на батарее — полускрытое той же кляксой — шагнул ближе и разглядел стельки. Отец купил их Мордехаю уже в Цюрихе, а Шалом подрезал: края успели обтрепаться и обрасти бахромой. Тонкая шерсть сплющилась в середине, а по краям, наоборот, пошла комками. Мордехай уселся на кровать, вытащил ноги из ботинков не сгибаясь — зажал правую пятку левым носком, потом левую правым — и задумался на мгновение, но как вложить стельки не согнувшись не додумался.
Пришлось согнуться. Плёнку внутри как пробило шилом. Мордехай снова закашлялся, безуспешно попытался задавить кашель, снова задвигались кляксы, и снова прошли спазмы. Мордехай всунул правую стельку и правую ступню в башмак — из дорогущей кожи, усыпанной царапинами и пятнами — завязал шнурки (ближе к носку четыре дырки были растрёпанные, Шалом сам проколол их шилом, когда Мордехай натёр мозоль), втянул с еле уловимым свистом воздух (плёнка не унималась), взял левый башмак в руки. С подошвы что-то свисало.
Он подумал было на липкий уличный мусор, пригляделся и разобрал округлый кусок резины — набойку, специально рассчитанную на скользкие тротуары. Теперь она висела на единственном гвозде. Мордехай замер на мгновение, всё же сунул в башмак ступню — не идти же босиком? — и побрёл в коридор. Плёнку тянуло во все стороны, будто он не наклонялся обуться, а тягал гири.
Под конец, когда автомобиль ехал уже между эркеров (с точно смазанными завитками и карнизами), колонн и гирлянд из сосулек, Мордехай еле верил, будто когда-то вообще не чувствовал эту плёнку внутри и не видел кляксы. Салон как будто сделался холоднее прежнего, но Мордехай смог опереться на сиденье, чтобы вылезти, со второго раза: потные ладони скользили по стылой, гладкой эрзац-коже. Тусклый февральский свет подчеркнул заледенелые кляксы на расчищенном тротуаре, Мордехай разглядел чёрно-серебряного человека и поковылял от автомобиля примерно к нему, стараясь глядеть только под ноги.
***
— Что вас так смутило, когда вы на меня поглядели? — спросил Рейнхард. Блох-Бауэр похоже, собрался не смотреть на Рейнхарда (не только в глаза) никогда. Его измождённое бело-серое лицо глядело долу. Рейнхард видел, что Блох-Бауэр жмурился, хотя за единственный источник света, если не считать того, что просачивалось между штор, была настольная лампа (ожидаемая квадратная тень).
Блох-Бауэр выдал привычный ответ, извините мол, herr General, Блох-Бауэр. Рейнхард покосился на полку, с которой тикали маленькие (циферблатом к Рейнхарду) часы — показывали двенадцать тридцать. Он перенёс разговор, который должен был коснуться пока неуловимых Штранда и Зденека, с часу на шесть вечера, чтобы заняться предположительно менее сонным Блох-Бауэром. Усилия себя пока не оправдывали.
— Что вас смутило? Назовите причину.
Верхняя половина Блох-Бауэра дрогнула. Он стоял, сутулый и понурый, сантиметрах в ддвадцати от края столешницы. Рейнхард, естественно, сидел. Его голова располагалась выше над полом, чем голова Блох-Бауэра.
— Я видел вас — herr General — ваш портрет, фотографию…
Блох-Бауэр закашлялся. Рука его опять дёрнулась ко рту, опять замерла на полпути. На лице нарисовалась яснее некуда какая-то новая боязнь. Челюсть напряглась, хрипы сошли на нет, значит, Блох-Бауэр задержал дыхание (при этом он лихорадочно моргал). Значит, хотел подавить кашель, с чего вдруг? Он, конечно, закашлялся всё равно. Голова тряслась, вздрагивали очки на кривом носу. Раз пять Блох-Бауэр давился кашлем, и один раз Рейнхард точно слышал бульканье. Покашливания сделались потише, реже, и Блох-Бауэр заговорил снова. Зрачки его двигались вправо-влево, и веки то правого, то левого глаза подрагивали, словно Блох-Бауэр не решался зажмуриться. Хотел поглядеть одним глазом?
— В газете, видел фотографию в газете...
Глаза под очками застелила дымка хуже прежнего, наверное, воспоминание затягивало. Рейнхард стукнул пальцами по столешнице.
— Что вас так впечатлило?
Блох-Бауэр хлопнул ресницами, жидкими и короткими, на огромных глазах они казались не по размеру, и засипел.
— Глаз… Закололо в глазу… — он втянул голову в плечи и зажмурил наконец левый глаз, но тут же сконфуженно распахнул снова. Рейнхард не скрываясь просветил Блох-Бауэра взглядом, Блох-Бауэр не дрогнул, не сжался, так и пялился вниз.
Полудохлый. Ему еле хватало сил не раскашляться и стоять: Блох-Бауэр покачнулся, слабо качнул руками, выпрямился. Лицо его перекосилось (очки тоже), видимо, от страха перед возможным падением — или перед карой за движение — ресурсов на враньё тут не оставалось. Рейнхард черкнул на обороте маленького, с видимым сгибом, листка про совпадение с глазом.
— Выдвигайте стул, присаживайтесь.
В три подхода Блох-Бауэр кое-как вытянул стул из-за стола. Когда приходилось сгибать локти, поднимать руки — он морщился и тихо хрипел. Далеко выдвигать не пришлось: Блох-Бауэр с люфтом пролез в зазор шириной с ладонь и устроился с краю. Он щурился на подлокотник. Лицо его выражало смесь облегчения и близости к обмороку.
Рейнхард сунул руку в карман, вытащил и положил на стол маленькую — длиной сантиметров пять — ампулу из коричневого стекла. Ампула опустилась с едва уловимым стуком, но Блох-Бауэр дёрнулся (вяло, как всегда) и уставился на жидкость внутри, даже глаза распахнулись — и тут же опять прищурились. Кончик длинного кривого носа чуть заметно трепетал.
— Хотите инъекцию морфина?
Рейнхард не успел договорить «...фина», как Блох-Бауэр кивнул, но тут же напрягся, кости челюсти будто подались ближе к коже, бескровный, почти безгубый (успевший потрескаться с прошлого визита) рот перестал трястись (почти), зрачки расширились. Пару мгновений стояла тишина.
Блох-Бауэр, всё молча, закивал. На четвёртом кивке его прорвало благодарностью. Рейнхард привычно вычленял бесконечные «Danke sehr» и «Herr General» между хрипов, сипов и зарождавшегося кашля (Блох-Бауэр безуспешно подавлял его). Рейнхард сделал жест рукой, но Блох-Бауэр продолжал смотреть на стекло, благодарить и кивать.
— Вам сделают укол, — сказал Рейнхард, — при одном условии.
Челюсть напряглась снова. Рейнхарду показалось, что даже жилы (они казались толстыми у Блох-Бауэра на шее) выперли сильнее. Тонкая линия рта пошла еле заметной рябью.
Рейнхард придвинул ампулу к себе и вытащил из ящика стола аспидную доску на поставке — стойке с перекладиной, которую можно было передвигать выше-ниже, регулируя таким образом наклон доски. Он закрепил её так, что доска оказалась наклонена к Блох-Бауэру, под углом градусов пятнадцать, и опущенный её край выдавался над краем столешницы где-то на полсантиметра.
Ампула легла на стол к приподнятому конце доски, ближе к Рейнхарду.
— Я буду скатывать ампулу по доске со стола. Ваша задача — не дать ей упасть…
Даже под углом не разглядеть изумление на лице Блох-Бауэра казалось сложно. К изумлению примешалось что-то вроде смущения, точно Блох-Бауэр стыдился, что его втянули в глупую игру… Он сделал движение, будто собирался встать.
— Вы не должны вставать и касаться ампулы.
Изумление у Блох-Бауэра на лице сделалось почти карикатурным, не хватало разве что рта буквой О — губы, наоборот, как будто сжались теснее… Но между них пробился хрип. Блох-Бауэр захрипел снова, всё так же неразборчиво, хотя вопрос угадывался.
— Так же, как вы делали в полицейском автомобиле. Что вы тогда передвинули, автомобиль или улицу?
Блох-Бауэр аж посмотрел выше, куда-то в китель Рейнхарду, мутными, не понимавшими глазами. Решение не рассеиваться показалось более чем правильным. Либо объяснять, либо делать, на две задачи Блох-Бауэра не хватило бы.
— Можете не отвечать, сосредоточьтесь на ампуле.
Рейнхард вытащил из стола мягкую промокательную бумагу, порядочный кусок, сложенный в четыре слоя, постелил на доску и закрепил прищепкой на стойке.
— Ловите её. Не вставайте с места…
Рейнхард положил ампулу на поднятый конец доски и подтолкнул. Она медленно — сначала ползком, затем катом — двинулась вниз по скату, по мягкой бумаге. Блох-Бауэр тоже вяло двинулся и хлюпнул.
— Сидите.
Ампула еле-еле набрала скорость на шершавой промокашке, перемахнула край и упала на ворсистый, сложенный вдвое, ковёр. Блох-Бауэр хныкал — нет, слёз и соплей не было, он просто дышал с мокрым хлюпающим звуком — и глядел в ковёр. Коленки дрожали в несоразмерных штанинах.
Рейнхард не шевельнулся.
— Поднимите ампулу и положите на стол.
Несколько мгновение раздавалось только хлюпанье Блох-Бауэра. Он медленно поставил ладони на сиденье, выпихнул себя из стула, шатаясь, прошёл к столу и опустился на колени, медленно, с виду — не без страха, что ноги подломятся (и Рейнхард счёл, что такой опаске имелись основания).
Между неестественно тонкими пальцами затряслась ампула. Пока Блох-Бауэр вставал, Рейнхард подмечал, как под нелепыми штанинами коленки шатало туда-сюда, и ноги Блох-Бауэра, казалось, не могли закрепиться в прямом положении. Рейнхард уже собирался повторить, как Блох-Бауэр поднёс руку с ампулой к столешнице.
На мгновение показалось, будто он собирался опустить ампулу на скат, но рука неуверенно продвинулась чуть ближе к Рейнхарду. Блох-Бауэр поднёс ближе к деревянной столешнице полусжатый кулак с ампулой, ещё ближе — хотел держать подольше или боялся разбить или то и то? — пальцы медленно распрямились (хотя они сами по себе были кривоватые), и ампула легла боком на плоскость.
Блох-Бауэр отдёрнул руку и зашёлся кашлем, видимо, быстрые движения конечностями шли за излишнюю нагрузку. Рейнхард недвижно ждал, пока спазмы и дробные, поднимающиеся откуда-то из глубины звуки (хлюпанья он не слышал) не пошли на спад, при чём на время кашля Блох-Бауэр почти зажмурился. Под конец зрачки у него снова заколебались.
— Сосредоточьтесь. Сделайте то, что делали в автомобиле. Время подготовиться вам нежно?
Рейнхард сомневался, что Блох-Бауэр умел подготавливаться к тому, что должен был сделать, но лишняя информация бы не помешала. Блох-Бауэр захрипел и кое-как, гнусавым голосом (какие прорезаются у людей, когда в области глаз и носа излишек жидкости), спросил «как… как подготовиться»?
— Не знаю. Это вы здесь волшебный.
Блох-Бауэр отрицательно засипел. Обращённое к подлокотнику лицо показывало тоску. Рейнхард почти улыбнулся.
— Пока не остановите ампулу, вам не вколют морфин.
Это сработало: Блох-Бауэр уставился объект желаний. Рейнхард подпихнул ампулу указательным пальцем, и она медленно покатилась вниз по слоям промокашки — лицо Блох-Бауэра напряглось, исказилось — ампула упала. Рейнхард откинулся чуть дальше на спинку, раздвинул под столом чуть шире ноги. Скорого конца сеансу не предвиделось.