Chapter Text
Это происходит не очень-то сразу после прихода гондолинцев - но если смотреть издали, то да - еще совсем вначале.
У Идриль и Туора уже стоит дом - пока небольшой, и в нем всего один этаж (второй строят), но они уже поселились там, и Эльвинг приходит учиться - именно туда, по мудреным книгам и свиткам, и еще - по рассказам взрослых.
И это отсюда, издали, - привычные слова, а тогда-то - все это была для нее совершенная новость - и "учиться" (вот так учиться, а не шить или охотиться, или травы знать), и уж особенно - "книги". Свитки она еще видела издали в Менегроте, но тогда была совсем мала, и помнит лишь то, что отец сидел за ними допоздна при светильнике, а матушка сказала, что это такое дело, для взрослых, не нужно ему мешать.
Аэрниль - да, тогда он был для нее именно Аэрниль! - очень удивился, когда она пересказала ему свое детское мнение. Он-то очень любил заглядывать в книги и свитки, особенно в те книги, что были украшены многоцветными картинками, - и еще жалел, что их из Города мало спасли. Эльвинг-то вообще было удивительно, что кто-то тащил с собой через глушь такое - не припасы, не одежду, не оружие даже - книги!..
Так что те, которые все-таки добрались сюда к морю, были для него дважды сокровищами: и смотреть интересно, и о Городе вспоминаешь, одну из них ему, оказывается, на День Зачатия как раз подарили - весной, в тот же самый год, когда в Середине Лета город пал...
И он, конечно же, умел уже очень бодро разбирать те знаки, которыми они были написаны - и очень удивлялся тому, что Эльвинг - совсем не умела. Мало того, эти знаки для нее были еще и вовсе незнакомы.
Эльвинг помнит из тех же, совсем детских, до Менегрота еще, в лесу, времен - другие знаки. Их было немного, но они были - и ей рассказали тогда, когда она их приметила, что это - знаки того, чья эта вещь. Вот, например, две деревянных чаши, из которых родители стали пить ровно после того, как все они сходили в гости на Зеленый Остров к деду и бабушке. Чаши были небольшие и с орнаментом по краю, листья и ветки, - и вот этими штуками чуть пониже, знаками. Она просто запомнила их тогда - и теперь, зажмурив глаза в доме Идриль, вспомнила ясно.
- Я... другие помню... ой, чем бы их тут показать? - задумалась она. Ни песка тебе - на нем бы легче всего! - ни какого-нибудь ненужного куска дерева, где можно было бы вырезать, хоть тонко, ни коры даже...
Аэрниль посмотрел на нее, посмотрел вокруг... Сказал:
- Да с чернильницей тебе будет непривычно. Вот, на тебе грифель. - Он протянул ей какую-то темную палочку и пододвинул желтоватый лист, на котором сам что-то записывал когда она пришла. - Просто веди. Он оставляет след.
И точно - оказалось, легко, как по песку, темный след на листе. И она нарисовала то, что было на боку отцовской чаши - четыре знака: что-то вроде половины дерева, ветками вправо, прямая черта сверху вниз, две черты - как самый простой шатер - и что-то вроде перекрестка трех дорог.
Аэрниль смотрел с интересом, Идриль подошла сзади, наклонилась над ними и над листом и после недолгого молчания сказала, как-то немного неуверенно:
- Диор?
Эльвинг вздрогнула. (Имена родителей еще долго будут отзываться в ней, стоит лишь кому их припомнить. Болью, страхом - и снова болью от того, что первый порыв самой безумной надежды, что за именем придет тот, кто назван - не сбывается и сбыться не может, а от того, что она ясно это знает, проще не становится.)
Но Идриль-то в этом не виновата. Эльвинг сдерживает свой страх и говорит:
- Да, это были знаки отца, у него была чаша, а... у... у матушки другая, там...
- Дай, попробую угадать, что было там? - спрашивает ее Идриль. (А Эльвинг кивает, потому что самой было бы совсем трудно), А Идриль уже объясняет сыну, - Это дориатские знаки, их сочинил Даэрон - помнишь? Наши Фалатрим ими иногда помечали что-то поначалу, но потом все перешли на тенгвар, - на наши знаки, - (поясняет она уже Эльвинг, показывая наверх того же листа, где что-то писал Аэрниль) - сказали, это удобнее и для их наречия, только метки кое-кто по старой памяти ставил такими... А... помнишь, как Пенлод стрелы помечал?
- Помню, - серьезно кивает Аэрниль, и по тому, что он больше ничего не говорит, Эльвинг как-то очень хорошо понятно, что Пенлод погиб там, в Городе.
Идриль касается плеча сына - а потом берет грифель и, прикусив губу - видно, припоминая, - выводит знаки... И удивительное дело, именно те, что помнит Эльвинг! Только на одном из последних она задумывается, но потом рисует ровно тот, что был там, - а вот на последнем Эльвинг чуть ее поправляет: "Не так, а так".
- А, я такого не помню. Не попадался... А может, его позже придумали. Мне говорили, Даэрон их потом еще совершенствовал, и даже Наугрим что-то добавили... - Она снова прикусывает губу и как-то тревожно смотрит на Эльвинг, но та смотрит в ответ спокойно, так что Идриль продолжает, - Это... Диор сам подписал, да?
- Нет, это дедушка! Он подарил им чаши, когда мы ходили к ним на остров! Он их сам вырезал.
- Берен?!
Идриль смотрит на нее как-то радостно и удивленно, а Эльвинг-та-что-была-тогда - просто ничего не понимает, но на уже привыкла, что у Идриль, а особенно в доме Идриль - непонятного полным-полно, но ничего из этого не опасно, и то, о чем спросишь, тебе объясняют.
При этом она понимает, что имя это точно звучало в ее жизни, и не раз, и самое запутанное - его точно говорила Бритта... или Амдир - в том путанном их разговоре, когда Эльвинг вдруг узнала, что они - люди, а она-то нет... Но разговор этот был в самый день прихода беженцев из Города, и тогда на нее нахлынуло столько всего нового, что про это она и вовсе позабыла и не распутала... Так что она просто повторяет:
- Дед. Ну, отец отца. Они с бабушкой жили на Зеленом Острове...
Тут уж Аэрниль подает голос, совсем потрясенный:
- Ты не знаешь про Берена?! Ты..
- Подожди, ion-nin, - останавливает его Идриль. - Мы сейчас во всем разберемся.
Она садится на пол рядом с Эльвинг, так что смотрит на нее снизу вверх - она так часто делает в доме, когда говорит с детьми, и спрашивает:
- Кого ты знала из своей семьи? Вот - родители, - она кивает на лист с надписями, - а кто еще?
И Эльвинг, которой куда легче от того, что сейчас он могут не касаться опасной темы "родители", охотно объясняет, вспоминая те, лесные времена:
- Бабушки и дедушки. Матушкины, они в лесу жили, у них там еще всякая родня была...
- Да, - кивает Идриль, - лесные эльфы. А еще?
- И отцовские... отец и мать. Вот они. На острове. Я их видела.
- А как их называли?
- Я... - Эльвинг не понимает, что сказать, но это снова тот невероятный случай, когда Идриль понимает ее!
- Ты была совсем малышка, да? И тебе просто сказали - "дедушка и бабушка"?
Эльвинг кивает, с невероятным облегчением, и пытается договорить то немногое, что может собрать:
- Мне у них было хорошо, бабушка пела и показала мне свой Камень - вот тот самый! - а потом я спрашивала, не пойдем ли мы к ним снова, а мне сказали, что они ушли, а Камень оставили отцу, и я...
- Подожди, - Идриль поднимается, зачем-то вынимает длинную серебряную шпильку из волос, и они рассыпаются по плечам, а она запускает в них пальцы. - Так тебе никто не рассказывал их историю? Не пел про Берена и Лютиен?
- Мама, давай я! Мне же рассказывали, я помню! - нетерпеливо выпаливает Аэрниль, но Идриль снова останавливает его.
- Конечно, помнишь. - Она задумывается, а потом негромко произносит, - Так вот, твоего деда звали Берен. Вот так.
Идриль подходит к столу, берет грифель и выводит там еще несколько знаков. Эльвинг смотрит на них - и вдруг вспоминает - голос дела, радостно-внимательные лица братьев...
- Кинжал! У него кинжал был, он братьям показывал... Там на рукояти...
"Братья" - это почти так же опасно и больно вспоминать, как родителей, но Идриль ведет ее дальше - кивает и ласково говорит:
- А вот у бабушки - так я почему-то думаю - могло и не быть ничего с подписью, правда? Но ее звали Лютиен, и про нее и Берена есть длинная история... Но я думаю, тут нам нужен Туор. А может, и не только он.
Так что продолжение разговора случается, но не сразу. Эльвинг уже знает к тому времени, что хозяйство у них устроено так: Туор все время куда-то идет - иногда просто строить этот дом или другие, иногда - в лес, вдоль берега, за реку, на нагорье, на пристань или просто "к морю". Это он говорит радостнее всего, а Идриль, проводив его, тоже улыбкой - "Ну, это на весь день". Потому что ежели "на пристань" - он, может, еще вернется с каким-то грузом, или с тем, кто приплыл, а тут уж - как море отпустит. Аэрниль тоже туда рвется, а иногда и уходит с отцом - но пока должен многому выучиться, а потому - остается в доме.
А вот Идриль занимается делами тех, кто ней приходит, распределением того, что приносят, Идриль решает, кто, когда и у кого соберется по разным поводам... А Туор - как она же сама и говорит, - решает только то, в чем разбирается. А еще -то, что касается Людей и того, как они будут жить в городе, что все они вместе строят. Хотя он-то этих Людей увидел лишь тогда, когда сюда пришел. Но и он, и они друг друга как-то признали, и вот теперь - решают все вместе.
Так что свое новое поручение - рассказать Эльвинг, а еще всем, кто пожелает слушать, про Берена и Лютиен, - он тоже приносит Людям. Идриль назначает день собрания - и вот пока он не настал, у Людей тоже происходит какой-то свой шум и недоумение, до Эльвинг долетают только обрывки, - и наконец, когда слушать рассказы идут и ее друзья, - и Амдир, и Бритта со своей родней, то Амдир, только увидев ее, выпаливает:
- Так ты... видела Берена?! Расскажешь?
И Эльвинг замирает в удивлении от того, что это не только ей что-то расскажут, а и она, оказывается тоже, - и только и может, что кивнуть.
- И ты тоже его видела? - спрашивает он Эвранин, что сидит рядом.
Эвранин, кажется, тут не слишком уютно на собрании (слишком много гостей набилось!), а от вопроса - тем более, и она тихо говорит:
- Да близко и не видела... Я тогда еще в лесу жила, выше по Эсгалдуину. Живым поначалу и не видела...
Это звучит совсем уж странно, но додумать времени нет - к ним подходит Маблунг. Он совершенно серьезно - ну, это же Маблунг!- кланяется Эльвинг и Бритте с Амдиром (и, наверное, всем их семействам, что сидят рядом) и негромко говорит:
- Я видел Берена, сына Барахира, и многое из того, о чем будет речь в этой истории. Думаю, когда-нибудь я расскажу ее вам сам, но пока - промолчу, кроме тех частей рассказа, где некому будет сказать. Потому что скрывать я ничего не хочу, а в моей истории немало горького... Не обязательно начинать с него, в этой истории есть не только горечь.
- В самом деле, - вдруг вступает в разговор Герет, а еще - встает (он сидел рядом с Эвранин, дальше на длинной лавке, что тут вдоль стены сделала, между ней и Людьми), и протискивается мимо Маблунга, договаривая, - не про все стоит тут говорить...
- Герет! - окликает его Маблунг.
Он оборачивается. Он какой-то бледный и не встревоженный, нет... какой-то еще.
Он качает головой - а потом смотрит в лицо Эльвинг и негромко произносит:
- Я видел Берена. И я... Словом, об этой части истории говорить буду не я. - и продолжает протискиваться к двери.
- Герет! - снова окликает его Маблунг.
Но отвечает он опять Эльвинг, хотя она просто смотрела ему в спину, ничего не понимая:
-Его я не виню. Ни - единым - словом.
И выскальзывает за дверь, а Эльвинг додумывает: может быть, он пойдет к морю. И - вид у него был такой, словно кто-то близкий ему умер, вот.
- Откуда он, Маблунг? - спрашивает старик из тех людей, что сидят поблизости.
- Из Нарготронда, - отвечает тот, и как-то больше ничего не поясняет, зато вот старик тут же берется, и охотно:
- Понятное тогда дело, девица, - говорит он Эльвинг. - У него король пошел Берену помогать - да и погиб. Его... да будет еще эта история, подожди. Но это хорошо, что он на Берена не зол, я таких не люблю.
Но из слов Герета даже Эльвинг было совершенно ясно, что кого-то ведь он винит. Не Берена, но...
- А кого же он винит, короля? - может быть, раз старик про него знает, он догадался.
- Ой, нет... Думаю - себя. А тебе, девица, такие глупости еще знать не обязательно, успеете вы еще, дети, дров наломать, как повзрослеете... И его не спрашивай, если рассказывать не возьмется. Разберется - может, сам заговорит. Или в себе схоронит. Его душа - его дело...
Старик умолкает, а вскоре Идриль приходит и, попросив разрешения у Эвранин, уводит Эльвинг с собой, чтобы они сидели во главе стола, рядом с Туором и Эарендилем. Там уже пристроились за отдельным столиком еще двое из людей, мужчина с арфой и женщина рядом с ним (ох, да это же бабушка Бритты, понимает Эльвинг, и точно, она песни знает! - а мужчина ей незнаком), они-то и будут петь в этот раз, а пока он подтягивает струны, и они негромкое договариваются о чем-то своем (до Эьлвинг долетают тогда еще вовсе непонятные фразы, вроде "Нет, про Эйлинель не нужно сейчас, согласен?") - и совсем скоро рассказ начинается...
...Он будет только первым из нескольких вечеров - и другие будут каждый через несколько дней, и на что-то из них еще приплывут эльфы с острова, и, говорят, попросят повторить им первую часть рассказа, даже певцов к себе в гости отвезут, а с ними - тех людей, что хотели бы глянуть на остров...
Петь и рассказывать будут потом и эльфы, и рассказ Маблунга-советника в самом деле будет о самой темной части истории - о черной крепости Ангбанда, об охоте на прибежавшего оттуда волка-чудовище и о той самой "первой смерти Берена", о которой Эльвинг слышала раньше, и понять не могла, что же это значит... Маблунг не пел - рассказывал, немного распевно, и словно смотрел при этом куда-то далеко, а ты и сам, слушая, начинал видеть что-то из этого "далека", эльфы это умеют... А иногда умолкал ненадолго, и начиная снова говорил - это я сам видел, своими глазами, а это при мне рассказали Берен и Лютиен... И о том, как Лютиен умерла тоже, а потом - вернула их обоих к жизни, и они ушли жить на Зеленый Остров, - тоже говорил Маблунг.
Но в тот, первый вечер, пели только люди. И уже тогда Эльвинг казалось, что перед ней раскрылось что-то огромное и красочное - как будто одна из книг Аэрниля, только совсем большая, и с одними картинками, и яркими до невозможности!.. Но это была не книга, а мир. Так она узнавала о том мире, том Белерианде, который не знала до сих пор (и которого уже и не было таким, о каком поют - это, увы, часто повторялось!) - но и о том, который она знала. В этом было что-то само по себе невероятное - огромное сказание, которое знают люди и эльфы, и только скажи им, что ты видел кого-то оттуда - поражаются... И все это как-то касалось ее. Это были ее дед и бабушка, и родители бабушки, и людской народ деда, и Нарготронд, откуда пришел Герет... И даже сестру того самого короля, которого загрыз волк, но и он загрыз волка, и было это в подвале той самой крепости, которую он когда-то строил сам... Да, оказалось, что она когда-то, совсем малышкой, видела сестру короля Финрода, госпожу Галадриэль, только не знала имени, а запомнила женщину в непривычной ей одежде и с золотыми волосами, сказавшую ей непонятные слова, - и вспомнила ее, когда первый раз увидела Идриль...
Вот разве что мрачный черный Ангбанд где-то там на Севере никак не был ей близок - да и знаком, кажется, никому из присутствующих не был. Вот разве что... ведь именно из него Берен и Лютиен добыли тот самый камень... тот, что лежит теперь у них, в их строящемся доме... тот, про который украдкой, но чуть не все говорят - что он исцеляет, что может, он и дает им теперь такой урожай и улов, какого прежде не было...
И тут даже Эльвинг попросили рассказать, хоть малость - про Зеленый Остров и про то, как она видала там бабушку с дедом. Но на заодно не удержалась, спросила, что ее тревожило ее еще после той части рассказа, где был волк Кархарот: А может ли случиться, что Ангбанд за ними сюда еще кого-то пришлет? Как тогда и... (Тут она недоговорила, ведь отцу-то тоже не вышло отбиться от врагов!)
А Идриль ответила так сурово, что и вовсе на нее не было похоже:
- Думаю, не пришлют. Руки у них против Ульмо коротки. Не пришел же никто на Тол Гален, а там только реки были, а у нас - Сирион да еще море... Да и другим, похоже, с одного раза что-то понятно стало. - И договорила - Маблунгу, что обернулся на ее последние слова. - Но я думаю эти истории - для других дней.
И он кивнул. У Маблунга, похоже, вообще было немало историй для других дней. Которые он не хотел рассказывать детям - а может, и вовсе не хотел, но считал, что это должно рано или поздно сделать, и говорить - все, что знаешь. Или молчать до срока. У Маблунга вообще многое было про то, что "должно", а не про то, что хочет - или даже может или не может. Ну да это с ним было понятно, пожалуй, еще тогда, когда он задумал, едва выжив, присягу приносить.
Так что историю о том, как же вышло, что в Дориате, что запомнила она, не было ни чудесной Завесы, ни прежних короля с королевой, Эльвинг узнала позже, а историю о том, с кем бился ее отец - еще позже...
...а в тот раз Герет к ним в дом вернулся только через несколько дней. Он отправился не к морю, а по морю - на остров, к своим друзьям. Из того самого города.
А обратно привез запечатанный кувшин с вином:
- Это мы не допили, - сказал он Эвранин и еще двум воинам из лесных, что сидели тогда за столом. - Хотите? Сливовое, говорят, сладкое, где-то в Южном лесу собрали...
И всем разлил, даже Эльвинг немного досталось (в самом деле сладкое!). И сидел рядом с Эвранин, что-то ей тихо говорил, а она то кивала, то - чаще - качала головой.
Эльвинг со временем становилось как-то отчетливо жалко Эвранин. Ей казалось, что та, взрослая, привыкает к этому новому для нее месту куда хуже, чем Эльвинг. И даже история о Берене и Лютиен - она-то ее слушала, никуда не уходила, - ее, кажется, скорее пугала, чем радовала.
Из расспросов Эльвинг знала, что Эвранин даже в Менегроте поселилась чуть ли не тогда же, как туда прищел Диор с семейством, - или совсем ненамного раньше. До того, у нее был домик у реки, и ей, кажется, до сих пор было жаль, что жить там стало небезопасно и пришлось уходить. И весь этот огромный мир не был ей так интересен, потому что он не был ее лесом и ее домиком. Она, кажется, иногда просто не знала, что с ним делать - если это не было похоже на ее прежнюю жизнь. Герет пытался ей помочь - но похоже, и у него не всегда получалось.
И даже с Эльвинг она, кажется, не всегда знала, что делать. В тот самый день, как закрутилась вся эта история, о Берене и песнях, Идриль сама отвела ее к их дому, потому что хотела говорить с Эвранин, - и даже не обращая внимание на то, что Эльвинг сидела совсем рядом и слушала их, говорила, громко и непонимающе:
- Но почему... почему вы ничего не рассказываете Эльвинг? Ни кто она сама, ни про ее близких, ни про их истории... Ее не спрячешь под спудом, как Камень, да и его-то нет нужды, я думаю!
- Я... - Эвранин повела рукой неуверенно. - Пусть Маблунг решает что-то об этом. Я послушаю его.
- Да, про Камень мы все обговорим. И с ним. И с Эльвинг. Но с ней самой - от того, что она ничего не знает, ей не будет ни легче, ни лучше! Она будет натыкаться на непонятные ей отзвуки прошлого - и не знать, что это и что с ними делать. Я слышала, люди говорят: "Много знаешь - много печалишься", - но иногда нужно отплакать свое, чтобы радоваться дальше. Жить дальше.
Она оглядывается кругом, словно ища еще чего-то себе в подтверждение - и тут замечает, что Эльвинг никуда не уходила Похоже, удивляется в первое мгновение, а потом уверенно продолжает:
- Обязательно приходи завтра. Мы будем знаки учить - и ты скоро будешь писать ими так же бодро, как Аэрниль! Может быть, и Кирт показать позовем кого-то...да хоть бы Пенголода! Он даже людской язык еще в Городе выучил...
- Знаки... нолдорские? - спрашивает Эвранин, словно и знаки ей могут чем-то навредить. А потом тихо добавляет. - Да... все равно, ни короля уже, ни королевства...
Идриль смотрит на нее - и, похоже, понимает что-то, чего Эльвинг тогда знать не знает. Но говорит - снова Эльвинг:
- Приходи, мы будем учить то, что пригодится здесь и теперь - всем нам.
Аэрниль, похоже, очень рад, что он-то письму уже выучен и теперь может сам что-то показывать и учить. Одним из первых он пишет этими тенгвами свое имя - и гордо говорит:
- Вот смотри! На самом деле... ну, то есть так, как мы говорим обычно, меня зовут вот так: "Э-а-рен-диль".
Он показывает то на округлые черты знаков, то на точки над ними. Получается, что пишутся звуки не в ряд, а то сверху, то снизу - странно.
- Мы по-всякому говорим, - улыбается Идриль. - Туор учился Квенье в городе, как и ты сам.
- Да... но - но все-таки меня зовут Эарендиль, а если Аэрниль, ну, это перевод.
"Эарендиль" - повторяет про себя Эльвинг, хотя слышит это имя не впервые. И думает, что оно и правда такое... как море. Широкое. И что теперь она будет называть его именно так.
- А вот тебя - как, если твое имя перевести? - С любопытством задумывается он . - Эльвинг это - "звезда" и...
- Пена. Или брызги, - поясняет она, потому что уж про ее имя-то ей еще родители говорили. - Это слово из языка Лесных эльфов, gwing, а в Дориате говорят иначе, "ross" - это то же самое, как на водопаде в реке - ну, или тут, на море...
- Да, или в фонтане! - радуется Аэрниль (ну то есть - Эарендиль). - И в Квенье есть близкое слово, надо же, а в Синдарине, получается, нет, а у нас это winge... Значит, тебя можно перевести, ты будешь Elewinge. По-моему, неплохо.
- Я... - и Эльвинг понимает, что ей снова трудно объяснить, но ответить хочется, как давно - на вопрос, кто же она, - Я Эльвинг.
Эарендиль хочет возразить, ему явно нравится его изобретение, но тут снова вступает в разговор Идриль:
- Имя - это собственное дело каждого, ion-nin. Ты-то сам сказал, что тебя зовут Эарендиль, а не Аэрниль, верно? А ее зовут Эльвинг, Я думал, даже на Квенье это звучит неплохо, никаких неподходящих звуков тут нет...
- Но... это коротко! - возращает он.
- Почеу бы и нет? Как Пенлод, например.
- Ну... хорошо, - Эарендилю явно жаль отказаться от своего изобретения, и он, не настаивая, фантазирует, обращаясь к Эльвинг, - А вот если бы ты жила в Городе и тебя звали именно так, то когда здесь это имя перевели бы на ваш язык, получилось бы не Эльвинг - раз это слово совсем других эльфов! - а Эле-росс, да? Нет, без окончания как-то не звучит - Элероссэ?
Эльвинг так и не знает, что сказать, имя он придумал красивое, но точно не ее... и ее снова выручает Идриль:
- Но ее зовут Эльвинг, а Элероссэ - может, еще назовут в этом краю пены и волн кого-то и когда-то. а пока - давай запишем знаки для имени Эльвинг!
И они так и делают. И еще довольно много лет ни она, ни Эарендиль не знают, кто и кого назовет Элероссэ - на языке отца, или на языке его матери - Элрос. А Идриль и не узнает о том - по крайней мере здесь, по эту сторону моря.