Chapter Text
Уилл просыпается от стука.
— МАЙК?
Он промаргивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как распахиваются тёмные глаза Майка. Сильный порыв ветра обрушивается на дом, скрежеща по обшивке. Окно дребезжит в раме так громко, будто что-то пытается проникнуть внутрь.
Тёплое дыхание Майка обдаёт лицо Уилла.
Их ноги переплетены, бедро Уилла зажато между ног Майка, кожа к коже. Рука Майка лежит на его шее, пальцы зарыты в тонкие волоски.
Уилл всматривается в едва заметные веснушки, разбросанные по щекам и носу Майка узором, для воссоздания которого ему понадобилась бы самая маленькая кисть.
Широко распахнутые сонные глаза Майка скользят по лицу Уилла.
Они слишком близко.
Слова из прошлой ночи всплывают в его памяти вспышкой, яркой и обжигающей. Они горели в его голове всю ночь, часами, пока он никак не мог заснуть.
Но есть кто-то, правда?
Уилл ищет в глазах Майка любой знак осознавания, дискомфорта или даже отвращения. Что-нибудь, что могло бы раскрыть, что именно Майк знает, знает ли он вообще, и, если да, что он об этом думает.
Уилл так много раз представлял себе, как признается Майку, и он всегда полагал, что после этого всё разрушится: их дружба будет испорчена этой нежеланной, беспокойной тоской, которая окрасит каждый разговор, каждое прикосновение, заставляя Майка чувствовать себя неловко. Уилл всегда думал, что Майку наверняка понадобится немного времени и пространства, прежде чем он снова сможет принять его в свою жизнь.
Но сейчас рука Майка уверенно лежит на его шее, его тёмные глаза спокойные, рассматривающие его так, будто ничего не изменилось.
Может быть, он не знает.
Майк ничего не понял прошлой весной. Может быть, он ничего не понял и сейчас.
Уилл так сильно хочет спросить. Хочет отпустить вопрос, висящий на языке, чтобы тот уже перестал душить его, и он смог остановить эту бесконечную спираль в голове.
Ещё один стук.
— МАЙК?
Значит, ему это не приснилось – голос Нэнси, громкий, прямо за дверью спальни, и за ним следует ещё один удар кулаком по дереву, нетерпеливый звук, словно через несколько раз она попытается войти. Дверь они не заперли.
— Подожди здесь, — шепчет Майк. Он выпутывает себя от Уилла, одеяло поднимается, впуская поток холодного воздуха. Уилл натягивает его до подбородка, уже скучая по прикосновениям, хотя и знает, что не должен.
Майк, подхватывая свою одежду с пола, быстро натягивает её, приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы выскользнуть в коридор, и захлопывает её за собой.
Уилл затаивает дыхание, прислушиваясь. Дождь бьёт в окно, оставляя на стекле неровные подтёки. Дерево у дома стонет на ветру.
— Что такое? — голос Майка приглушённый.
— Сейчас уже два часа дня, — возмущается Нэнси. — Я хотела убедиться, что ты не умер.
Два часа дня? Если Майк проспал так долго, он, что, тоже лежал полночи без сна?
— Его нет, — раздаётся по лестнице голос Джонатана, торопливый и тонкий. Вслед за ним – быстрые шаги. — Его нет в подвале, Нэнси.
— Может, он уехал в хижину Хопа?
Уилл вскакивает с кровати с колотящимся сердцем, быстро подбирая одежду с пола. В комнате холодно, он пытается найти второй носок и едва не спотыкается о собственные ноги, торопясь натянуть спортивные штаны.
— Он бы оставил записку, — Джонатан, кажется, задыхается. — Он бы не уехал просто так.
— Эй, всё в порядке. Давай позвоним твоей маме, прежде чем начнём волноваться. Майк, можно твою рацию...
— Его нет, Нэнси, он...
— Э-э... — начинает Майк.
Прежде чем он успевает что-либо сказать, Уилл выходит в коридор за ним, поправляя свитер. Его щёки тёплые на холодном воздухе.
— Я тут, — говорит он, слегка запыхавшись.
Он обменивается быстрым взглядом с Майком, который, и это так очевидно с его растрепанными волосами и следами от подушки на щеке, явно только что встал с кровати. Уилл наверняка выглядит точно так же.
Джонатан смотрит на него с недоверием на лице. Он выглядит немного бледным.
— Боже мой, — он подходит к Уиллу и хватает его за плечи. — Ты меня напугал.
— Прости.
Облегчение в глазах Джонатана быстро сменяется недоумением, и он, хмурясь, поворачивается к Майку.
— Почему ты ничего не сказал? Ты просто стоял тут!
— Э-э, — Майк выпрямляется, выглядя одновременно смущённым и защищающимся. — Я как раз собирался.
— Ты спал здесь всю неделю? — вопрос адресован Уиллу.
Признаться в этом не должно быть сложно. Но эти ночи в спальне Майка кажутся хрупкими, почти священными, чем-то, что тихо живёт между ними в темноте, чем-то, что они хранят только для себя, по-настоящему не задумываясь и не говоря об этом.
Они не для остальных, никто не должен знать о них, думать на них и составлять о них какое-то мнение.
— Э-э, да, — признаётся Уилл, потому что теперь лгать бессмысленно.
— Почему вы ничего не сказали?
И Джонатан, и Нэнси смотрят на них, брови нахмурены в недоумении.
И Уилл понимает, что это странно.
Не то, что они с Майком спят в одной комнате, но то, что они это скрывают, шепчась в коридорах, ходя на цыпочках у дверей и ведя себя так, будто они боятся попасться за чем-то, чего им делать не положено.
— Я, э-э...
И, честно говоря, Уилл не может этого объяснить. То, что двое друзей делят комнату во время отключения электричества, не должно быть секретом. Он смотрит на Майка, у которого, похоже, тоже нет слов.
— Мы просто... — бормочет Уилл, — то есть, я не хотел, чтобы мистер Уилер узнал. Он не хочет, чтобы я спал здесь, и это... я подумал, что он может выгнать меня из дома.
Это не ложь, но это и не вся правда.
— Почему бы он тебя выгнал? — спрашивает Джонатан, хмурясь всё сильнее.
— Потому что он...
Он думает, что я гей, и он не хочет, чтобы я был рядом с его единственным сыном.
— Потому что он идиот, — заявляет Нэнси так, будто это очевидно. На её лице появляется что-то похожее на понимание. — У него всегда было это правило. Никаких мальчиков в моей спальне или спальне Майка.
— Это чушь.
— Ага, — вздыхает Нэнси, переводя взгляд с Уилла на Майка. — Послушайте, вам двоим не стоит обращать внимание ни на что из того, что он говорит. Он любит повторять всякую чушь, которую слышит в новостях или в церкви. Это всё просто слова. Ты же знаешь, Майк.
— Ага, — Майк прочищает горло. — Я знаю.
— И вы могли сказать нам, — настаивает Джонатан, глядя прямо на Уилла, словно тот обидел его лично.
— Знаю. Извини.
Они спускаются вниз. Дерево скрипит под их ногами. Уилл и Майк идут следом за братом и сестрой, соприкасаясь руками каждые несколько шагов. Майк не отрывает взгляда от свитера Нэнси, его лицо невозможно прочитать.
Уилл хочет протянуть руку, схватить его за запястье и затащить обратно в спальню, чтобы получить от него какой-нибудь знак. Что угодно, лишь бы он дал понять, о чём думает. Всего минуту наедине с ним, чтобы поговорить.
Но даже тогда Уилл не знал бы, что сказать, потому что не может поднять эту тему, не выдав себя.
Его желудок скручивает, с каждым вдохом всё сильнее. Он сжимает руку в кулак. Ему нужны ответы, но он не может задать вопросы.
На кухне они насыпают себе хлопья. Радио гудит помехами и искажённым голосом диктора новостного выпуска. Мистер Уилер стоит у стойки, в руке у него дымящаяся кофейная чашка.
— …по-прежнему нет новой информации о причине отключения электроэнергии, — трещит радио. — Компания «Roane County Water and Electric» проверяет линии одну за другой.
— Не поздновато ли для завтрака? — спрашивает мистер Уилер, глядя поверх очков, и Уилл надеется, что то, что они только что вылезли с постели, не слишком очевидно.
Майк не отвечает. Он опускается на стул рядом с Холли, которая, сосредоточенно высунув язык, склоняется над рисунком.
Уилл садится с другой стороны. Он настолько отвлечен, что Холли приходится ткнуть его в руку, чтобы привлечь внимание.
— Что?
Она без слов пододвигает к нему свой рисунок, поднимая брови в ожидании. Он кладёт ложку и берёт у неё восковой карандаш. Когда он рисует огромную улитку рядом с её лошадью, она наклоняется к нему так, что её нос почти касается листа, уделяя процессу невообразимо много внимания – словно, просто наблюдая за ним, она сможет перенять его навыки.
— Майк, ты тоже можешь добавить что-нибудь, но только что-то одно, — объясняет она, подталкивая лист к нему. Майк поднимает взгляд, непонимающе моргая, как будто совсем не обращал внимания на происходящее вокруг.
— Конечно, — он берёт жёлтый карандаш и рисует что-то похожее на стог сена. — Как тебе?
— Не лучшее, что ты рисовал, — Холли морщит нос.
Уилл фыркает в свою тарелку хлопьев, и Майк поднимает брови.
— Ладно, тогда мне придётся попробовать ещё раз, — и он начинает рисовать по всему листу, добавляя случайные детали и фигуры на небо и полосы на лошадь, пока протесты Холли не становятся настолько громкими, что отец просит их утихнуть.
Уилл ловит взгляд Джонатана с другой стороны комнаты, улыбающегося ему, как бы говоря: «Я рад, что у вас двоих теперь всё в порядке».
И, возможно, вчера Уилл улыбнулся бы в ответ. Но сейчас он уже не уверен.
Он не знает, где они сейчас находятся, не знает, что между ними.
Он ничего не знает.
Кроме того, что он наконец окончательно и бесповоротно сходит с ума.
Он наблюдает за Майком, пытаясь найти хоть какой-то знак. Его плечи выглядят немного напряженными, а взгляд затуманенным. Даже когда он разговаривает с Холли, кажется, что он не совсем здесь.
Затем он поднимает взгляд. Их глаза встречаются. Дыхание Уилла сбивается.
Ты знаешь?
Вопрос тяжело давит изнутри на его зубы. Он хочет выпустить его прямо здесь, за завтраком.
Ты знаешь, что я влюблен в тебя?
Но Майк лишь слегка улыбается ему, словно всё в порядке, словно это всего лишь очередное обычное утро, и, может быть, он не знает, может быть, сама мысль о том, что Уилл в него влюблен, настолько нелепа, что даже не приходит ему в голову.
И, может быть, это к лучшему.
Уилл делает медленный глубокий вдох. «Веди себя нормально», — говорит он себе, – «всё в порядке».
Он улыбается в ответ.
— Ты бы никогда не поступил так с рисунками Уилла, — бормочет Холли, осматривая свою работу, но, несмотря на то, что Майк её явно испортил, она хихикает над получившимся беспорядком.
— Да, потому что рисунки Уилла на самом деле хороши.
— Эй! — возмущается Холли, и они разражаются смехом.
Уилл выхватывает карандаш из холодной руки Майка. Их пальцы соприкасаются, посылая по телу электрический разряд, который он игнорирует, пытаясь исправить рисунок Холли.
Он чувствует, что Майк наблюдает за ним, но не отрывает взгляда от листа.
После завтрака Уилл и Майк собираются ехать к Дастину.
Когда они вытаскивают велосипеды из гаража, небо оказывается затянуто тёмными тяжёлыми тучами. На дороге ветер обрушивается на них с такой силой, что у Уилла слезятся глаза. Дождь колет щёки мягкими иголками, а ветви над ними трещат, когда они проезжают мимо деревьев.
Он пялится Майку в затылок, словно сможет прочитать его мысли, если только внимательно всмотрится.
К тому времени, как они добираются до дома Дастина, ветер проникает Уиллу под куртку, и холод пробирает его до костей. Они бросают велосипеды на лужайке Хендерсонов и звонят в дверь.
Уилл смотрит на дверь, пока они ждут. Майк переминается с ноги на ногу. Между ними висит тишина, и Уилл вслушивается в неё, словно отсутствие звука может дать ему ответ.
Он бросает взгляд на Майка.
Майк уже смотрит на него.
Уилл хочет сказать что-нибудь. Что угодно.
Например, в каком он сейчас замешательстве. Или как глупо красив Майк с мокрыми от дождя волосами. Или как ему жаль, что он в него влюблён.
Дверь распахивается.
— Вот и они, наконец-то воссоединившиеся! — Дастин сияет, улыбаясь так широко, что его глаза почти исчезают. Уилл не видел его таким счастливым уже больше года. — Клерик и Паладин восстали из пепла!
— О, заткнись, — говорит Майк, но он улыбается и отталкивает Дастина, чтобы сбросить обувь.
— Ага, — говорит Уилл, ухмыляясь. — Заткнись.
— До сих пор не могу поверить, что это правда! — Лукас появляется в коридоре, радостный, словно ждал этого момента всю жизнь. Он поднимает руки, уже готовый обняться. — Наша парочка наконец-то снова разговаривает.
Уилл игнорирует комментарий, чувствуя, как жар приливает к шее.
— Групповые обнимашки, идиоты! — кричит Дастин, и внезапно они оказываются стиснутыми все вместе в клубок из курток, конечностей и запаха мокрого полиэстера.
— Я скучал по вам, парни, — говорит Лукас, театрально вздыхая.
— Ага, — голос Майка заглушён чьими-то волосами.
— Так много времени прошло, чувак, — Дастин сжимает плечо Уилла.
— Точно, — соглашается Уилл, слегка задыхаясь.
Дастин загоняет их внутрь, толкая обувь к стене.
— Мама пыталась испечь пирог в камине — да, даже не спрашивайте. Мы его едим. Следуйте за мной, господа.
Гостиная, согретая камином, пахнет дымом и жжёным сахаром. Они толпятся вокруг стола, наполняя свои тарелки.
А потом всё становится нормально. Более нормально, чем было за весь последний год. Как будто всего лишь то, что они сидят здесь вчетвером, раскрыло что-то.
— Передай вилку... нет, это ложка, Дастин.
— Она многофункциональная... Эй, ты что, отращиваешь бороду?
Лукас пожимает плечами, проводя пальцами по подбородку.
— Ну и что, если да? Завидуешь?
И всё же, за этой радостной болтовней Уилл видит тени – уставшие глаза Лукаса, натянутую линию улыбки Дастина от месяцев горя и ожидания.
— Как Макс? — спрашивает Майк, сосредоточенно разрезая пирог.
— Я только что закончил читать ей «Две крепости», и завтра мы, возможно, начнём третью книгу, — Лукас сдвигает подгоревшую часть своего куска на край тарелки.
— Ты пропустил песни, да? — хруст на зубах Дастина говорит о том, что ему всё равно, какую часть пирога есть.
— Никто не читает песни.
— Знаешь что, — говорит Майк. — Думаю, ты должен спеть их ей. Уверен, это поможет.
— Может, так и сделаю, — Лукас не выглядит впечатлённым. — Лучше бы ей вспомнить всё это, когда она проснётся, а то я заставлю её прочитать всё заново.
— Ты говоришь это как угрозу, — фыркает Уилл.
— Это она и есть, — Лукас переводит взгляд с Майка на Уилла, и его глаза начинают блестеть, а ухмылка кажется немного безумной. — Итак, вы двое! Чем вы занимались всё это время? Как... — он широко взмахивает рукой между ними, — это случилось?
Уилл и Майк переглядываются, оба открывают рты одновременно.
— Э-э.
Как это случилось?
— Мы… э-э, — Уилл тычет вилкой в пирог. — Наверное, без школы и всего прочего у нас оказалось много времени, чтобы поговорить.
— Ага, — Майк прочищает горло. — Мы застряли дома, так что мы просто... — он замолкает.
Дастин прищурился.
— Так вы решили вашу… загадочную проблему, в чём бы она ни заключалась?
Ответ должен быть простым. Да, они решили… что-то за все эти долгие ночи разговоров. Но прошлая ночь всё запутала, и Уилл не уверен, действительно ли они решили всё, а не просто вытащили кучу проблем на поверхность, не разобравшись с ними на самом деле. И оставив его с двусмысленными фразами, обрывками признаний и бесконечной неопределенностью, которые заставляют его накручивать себя всё сильнее с каждым часом.
— Ага, — говорит Майк. — Мы поговорили.
Они могли бы объяснить это гораздо лучше. Они могли бы рассказать им о том, как они делят комнату с Майком из-за холода, как каждую ночь не ложатся спать допоздна, чтобы поговорить.
Но что-то в этой прошедшей неделе кажется слишком личным, и Уилл чувствует, что, как бы он ни рассказал эту историю, слова не смогут описать то маленькое место, которое они выкроили друг для друга в темноте спальни Майка.
— Вау. Поистине познавательно, — говорит Дастин с набитым пирогом ртом.
— Оставайтесь загадочными. Ну и пофиг, — Лукас закатывает глаза. — В любом случае я рад. Давно пора.
— Ага, — соглашается Дастин. — Это уже начинало раздражать.
Когда мама Дастина заходит с бельём, собираясь начать стирку, это сигнал для них перебраться в спальню. В комнате прохладно без отопления, поэтому Дастин раздаёт одеяла, пока они устраиваются на полу.
Уилл думал, что будет неловко — четверо парней, которые годами практически дышали одним воздухом, теперь пытаются вспомнить, как это делается, — но всё кажется совершенно естественным, возвращаясь, как мышечная память.
Лукас, укутанный в одеяло, как в плащ, разглагольствует о сюжетной дыре, которую он обнаружил в «Двух крепостях», и это вызывает бурную дискуссию.
— Что? — Майк легко вливается в обсуждение, садясь ровнее, скрещивая ноги и опираясь спиной на кровать. — Это не несостыковка. Это буквально стратегия.
— Значит, это плохая стратегия.
Уилл наблюдает за Майком – за тем, как непринужденно он вступает в разговор, смеётся, спорит, словно это обычный день. И, может быть, так оно и есть.
Может быть, это бессмысленно. Искать ответы в том, как Майк говорит или как он держится. Излишне анализировать то, сколько раз Майк смотрит в его сторону, сидит ли он слишком близко или слишком далеко.
Если Майк может быть нормальным, то и Уилл тоже.
— Я с Лукасом, — говорит он. — Если это стратегия, то она дерьмовая.
— Что? — Майк резко поворачивает голову к нему, словно его предали. — Уилл!
— О нет. Пожалуйста, не ссорьтесь снова, — говорит Дастин, приподняв брови в притворном беспокойстве. — Я рассказывал вам о своём походе? Кто-нибудь хочет о нём послушать?
Пока Дастин говорит, Уилл чувствует, как что-то холодное касается его бедра. Он смотрит на одеяло, которым они оба с Майком укрыты. Рука Майка исчезла под ним, холодные пальцы скользят по ноге Уилла, прежде чем находят его ладонь.
Уилл поднимает глаза. Майк уже смотрит на него, его губы беззвучно произносят слово «холодно», прежде чем он переплетает их пальцы, скрытые под одеялом. Он возвращается к разговору, как будто ничего не произошло.
Уилл смотрит на него, снова полностью сбитый с толку, сердце колотится в груди. Холодные пальцы Майка лежат между его, большой палец слегка потирает тыльную сторону ладони Уилла.
Если бы Майк действительно знал правду, он бы этого не делал.
Он не знает. Он не может знать.
И это хорошо. Это значит, что Уилл может расслабиться. Он может вести себя нормально.
По крайней мере, настолько нормально, насколько нормальным является держать руку лучшего друга под одеялом, скрывая от взора.
Это кажется тайным, не предназначенным для чьих-либо глаз. И Уилл боится, что сходит с ума.
Он все равно сжимает руку Майка в ответ.
— Уилл.
Он переводит взгляд на Дастина.
— Да?
— Ты какой-то тихий.
— Я слушаю.
— У тебя опять это лицо.
— Какое лицо?
— Выражающее экзистенциальный ужас.
— Это просто моё обычное лицо, — Уилл закатывает глаза, пытаясь выглядеть непринуждённо. — Так с кем ты ходил в поход?
— Со Стивом... Я же это сказал, да?
— Ты ходил в поход со Стивом? — выпаливает Майк, поднимая брови. Он звучит увлечённо, так, будто их руки не переплетены под одеялом. Будто его большой палец не скользит нежно по указательному пальцу Уилла до самой костяшки. Будто Уилл не сдерживает себя всей своей силой воли.
— Да, чувак, я думал, я уже сказал это.
— Эта дружба с каждым днём имеет всё меньше смысла, — бормочет Лукас. — Но я больше не буду даже спрашивать.
— Ты буквально только что это сделал. В любом случае, что я говорил... какого хрена?
Треск помех раздаётся по комнате, пугая всех четверых.
Рация на кровати Дастина трещит.
— Господи, — вздыхает Лукас. — У меня чуть инфаркт не случился.
— …кто-нибудь… Приём...
— Да, да, подожди, — кричит Дастин, словно рация его слышит. Он вскакивает, хватает её и вытягивает антенну. — Говорит Хендерсон. Приём.
— Говорит Хоппер-Байерс, — фыркает Оди, в точности передразнивая его. — Можешь всех собрать? И я не буду говорить «приём».
— Все уже здесь, — Дастин оглядывает комнату, протягивая рацию. — Поздоровайся с чудиками.
Он нажимает кнопку, и Уилл, Майк и Лукас кричат приветствия. Большой палец Майка рисует маленькие круги на тыльной стороне ладони Уилла.
— Вы снова тусуетесь вместе, — констатирует Оди, невпечатленная, словно эта новость крайне далека от её приоритетов. — Хорошо. У меня новости.
Пальцы Майка выскальзывают из руки Уилла, когда они все сдвигаются вокруг рации. Ладонь Уилла мгновенно становится холодной.
Кто-то шепчет что-то Оди на заднем плане, и она отвечает в сторону:
— Да, я знаю, Хоп. Я говорю по рации, — и она возвращается к ним. — Ладно, ребята, все слушают?
— Выкладывай уже, — стонет Лукас.
— Итак, я сегодня снова шпионила за рабочими, и они кое-что нашли – поломки на линии, как они сказали. Не… ну, вы понимаете. Я думала, мы получим новую информацию об Изнанке, но, похоже, это просто обычные повреждения.
Уилла охватывает облегчение, и он делает глубокий вдох, наконец-то избавляясь от гнетущего ощущения, которое терзало его всю последнюю неделю, страха, что это что-то сверхъестественное вызвало отключение электричества.
— Они говорят, что не могут починить всё прямо сейчас, потому что приближается шторм. Но электричество должно вернуться к утру.
Пауза. Затем комната взрывается от радостного волнения. Смех, хлопки, возгласы облегчения наполняют воздух. Уилл видит, как радость вспыхивает на лицах его друзей.
— Аллилуйя, — стонет Лукас. — Чёртова кофемашина в больнице уже соскучилась по мне.
— Вечера кино возвращаются, детка! — ликует Дастин, выбрасывая руку вверх в победном жесте и едва не ударяя кулаком по ножке стола.
Улыбка Оди слышна по рации.
— Я знала, что вы будете рады! Ладно, мне пора... Уилл, люблю тебя! И пока всем остальным!
— Боже мой, не могу дождаться горячего душа!
— Это потрясающе!
Посреди хаоса Уилл встречается взглядом с Майком — и вот оно, те же самые чувства, отражение его собственных в глазах напротив, обрушиваются на него с полной силой, скручивая живот безмолвной острой болью.
Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Он бы жил в темноте вечно, если бы это означало, что он останется рядом с Майком.
— Кстати о шторме, — говорит Лукас, когда волнение утихает. Они прослеживают его взгляд до окна. Дождь усилился, барабаня по стеклу сильнее. — Выглядит довольно плохо.
— Чёрт, — Уилл выпрямляется. — Фонари же всё ещё не работают.
— Да, нам пора, — Майк встаёт первым, двигаясь с некоторой поспешностью, одеяло сползает с его ног.
Они прощаются на крыльце. Света едва хватает, чтобы разглядеть набухшие тучи над головой. Ветер громко свистит вокруг дома. Уилл садится на велосипед как раз в тот момент, когда дождь усиливается.
— Боже мой, — стонет Лукас. — Мы промокнем до нитки.
Они трогаются с места, держась рядом, фары их велосипедов тонкими полосами прорезают темноту. Дождь хлещет их по лицам, пропитывает их джинсы, холодит руки до колющей боли. К тому времени, как Лукас сворачивает на свою улицу с криком: «Хорошей ночи, лузеры!» – ливень уже льёт как из ведра, пузырясь под колёсами.
— Дерьмо! — кричит Майк сквозь шум дождя. — Давай быстрее!
Уилл следует за фонарём Майка сквозь тьму. Дождь капает с его чёлки, мешая видеть, волосы прилипают ко лбу.
Наконец виден дом, возвышающийся в темноте, окна светятся мягким светом свечей.
— Боже мой, — бормочет Майк, промокший насквозь и заметно дрожащий.
Они бросают велосипеды на лужайку, спешат войти внутрь, оставляя влажные следы на полу. Дождь стекает с их курток, когда они снимают их, сгорбив плечи и стуча зубами в тёмном коридоре. В доме тихо, если не считать едва слышного бормотания радио в гостиной и ритмичного стука дождя по крыше.
— Я отнесу всё это к камину, — говорит Майк, забирая их куртки и обувь.
Уилл поднимается по лестнице, чтобы привести себя в порядок и подготовиться ко сну. Он включает фонарик, висящий в ванной у двери. Джинсы прилипают к коже, и он с трудом стягивает их, дрожа. Пока он чистит зубы, он растирает бёдра, пытаясь согреться. В коридоре скрипят половицы.
— Могу войти?
— Конечно.
Майк садится на край ванны, чистит зубы и параллельно стягивает мокрые носки, а затем джинсы. Дождь капает с его кудрей на плечи. Уилл снимает свитер и накидывает его на неработающую батарею. Они оба так трясутся, что их дрожь будто заполняет собой всю ванную, сопровождаемая шумом дождя, барабанящего в маленькое окно.
Майк встаёт, полощет рот, вода стекает по его мокрым кудрям. Уилл стоит рядом, промакивая волосы полотенцем. Когда Майк выпрямляется, их взгляды встречаются в зеркале.
Свет фонарика бросает приглушённое сияние на их лица.
Тихо.
Это их последняя ночь.
Майк поворачивается к Уиллу, и, судя по подрагиванию губ, кажется, хочет что-то сказать. Но молчит. Его взгляд задерживается на Уилле, и в том, как он смотрит на него, насквозь промокшего и дрожащего, есть что-то такое, что заставляет грудь Уилла сжиматься от боли.
Завтра утром электричество вернётся.
И он, может быть, и не потеряет Майка, но всё будет уже не так. Они не будут спать в одной постели. Они не будут чистить зубы вместе. Они не будут шептаться до раннего утра.
Сегодня ночью их последний шанс, чтобы...
Сделать что?
Тоска длиной во всю его жизнь терзает Уилла, грызет его, неистово и настойчиво, потому что на этой неделе они так сильно открылись друг другу, и теперь между ними висит лишь один последний секрет, наполовину вырванный на поверхность. Часть его хочет выложить всё, завершить неделю с размахом и наконец-то освободиться от постыдного груза всего этого.
Но он не может всё испортить сейчас. Он только что вернул Майка.
Это их последняя ночь.
Уилл поднимается на цыпочки, опираясь рукой на плечо Майка, чувствуя влажность его свитера под своими холодными пальцами. Он проводит полотенцем по кудрям Майка, аккуратными движениями собирая мокрые пряди. Майк наклоняется ровно настолько, чтобы Уилл мог дотянуться, его глаза со сложным выражением в них прослеживают каждую черту его лица.
Уилл ищет в них дискомфорт или что-то хотя бы отдалённо на него похожее. Ничего нет.
Он не знает.
Он пытается запечатлеть этот момент в памяти – всё внимание Майка приковано к нему, луч фонарика освещает его лицо сбоку, бросая тени, его влажные волосы прилипают к его лбу и щекам.
Он не знает.
Это как мантра, что-то, что успокаивает его. Они смогут провести последнюю ночь вместе, а потом забыть об этом. Уилл сможет вернуться в подвал, и они снова смогут быть лучшими друзьями, как Уилл всегда надеялся. Это хорошо. Это лучший из возможных исходов.
Пальцы Уилла подрагивают, чешутся от того, как ему не терпится провести по мокрым локонам Майка, просто чтобы почувствовать, насколько они всё ещё влажные.
Вместо этого он отступает назад.
— Спасибо, — шепчет Майк. Его взгляд задерживается на лице Уилла. Он всё ещё не перестал дрожать, его нижняя губа слегка подрагивает. Уилл заставляет себя отвести взгляд и отходит, чтобы повесить полотенце над ванной.
В спальне Майк зажигает несколько свечей, их мягкий свет бросает тени на голубые стены. Они раздеваются до нижнего белья, развешивая мокрую одежду на стуле. Майк достаёт из ящика две чистые футболки и бросает одну из них Уиллу.
Холодный воздух обжигает его ещё влажную кожу, заставляя дрожать, пока он натягивает футболку Майка онемевшими пальцами.
И снова тишина опускается на них.
Порывы ветра ударяются о закрытое окно, заставляя стекло дребезжать, тени на стенах удлиняются.
Уиллу становится немного не по себе.
Он проскальзывает в постель. Майк следует за ним, но остаётся на своей стороне матраса. Они смотрят в потолок, стуча зубами. Слишком холодно. Обычно они уже прижимались бы друг к другу.
Почему Майк не придвигается ближе?
Уилл закрывает глаза, мысли бегут лихорадочно, сердце колотится, и он хочет сказать хоть что-нибудь, что угодно, что прояснило бы эту ситуацию, потому что в голове постоянной спиралью, снова, снова и снова, крутится одна и та же мысль.
Это последняя ночь. Это последняя ночь. Это последняя ночь.
Ты знаешь, что я люблю тебя?
Холод от руки Майка возвращает Уилла в реальность.
— Чёрт, — выдыхает он, и смех Майка пахнет зубной пастой. Его холодная рука прижимается к боку Уилла.
— Думаешь, это холодно? — спрашивает он, поддразнивая, и это хорошо, это шутливо, это безопасно – словно они снова дети, которые играют в игру, в правилах которой заставить другого замёрзнуть, не в силах перестать смеяться.
— Да, Майк, это...
Уилла прерывает его собственный резкий вдох, когда холодные пальцы Майка скользят под его футболку, по его животу, останавливаясь на рёбрах. Майк придвигается ближе, его ледяные ступни касаются голых голеней Уилла.
— …холодно, — заканчивает Уилл, дыхание сбивается.
— Тогда согрей меня.
Всё как прошлой ночью, как будто ничего и не изменилось. Когда их тела встречаются посередине кровати, Уилл чувствует, что наконец-то снова может дышать. Он ждал этого весь день, а если действительно задуматься об этом, то гораздо, гораздо дольше.
Может быть, это единственное, чего он всегда ждал.
Они дрожат вместе, стуча зубами. Майк начинает растирать руки и спину Уилла, и Уилл делает то же самое, проводя ладонями по влажной коже. Они согревают друг друга, руки скользят под футболками, по рукам и бёдрам, влажные волосы оставляют пятна на подушках. Где бы ни касались пальцы Майка, это посылает лёгкие электрические разряды в грудь Уилла.
Это просто согревание. Но руки Майка двигаются слишком медленно, задерживаясь на позвоночнике Уилла или его бицепсах.
Уилл затаивает дыхание, в который уже раз. Всё это слишком сложно для понимания. Но, возможно, ему и не нужно пытаться понять, потому что завтра всё всё равно закончится. Это последний раз, когда он так близко к Майку, и он не будет сомневаться и задаваться вопросами.
Уилл позволяет своим рукам тоже замедлиться, повторяя движения Майка. Его пальцы скользят под его футболкой по коже живота исследуя, затем по спине, чувствуя мягкие мышцы.
Майк делает то же самое, так что это должно быть нормально, хотя это и ощущается каким угодно, но только не нормальным.
Это их последняя ночь.
Он будет помнить каждую деталь, даже самую незначительную. Тёплую кожу Майка. Запах дождя в его волосах. Прикосновение кончиков пальцев к его талии. Ощущение соприкосновения волосков на их ногах. Холодные ноги Майка, спутывающиеся с его. Отблеск света свечи в его тёмных глазах.
Он не хочет, чтобы они перестали быть такими.
И это эгоистично, потому что это не то, какие они. Это не то, что происходит между ними. Все должно быть не так. Им никогда не суждено было делить постель. Уилл знал это с самого начала – нет никаких причин горевать сейчас.
Всё вернётся к норме, и это хорошо. Это хорошо.
В конце концов, тепло разливается по их телам, и дрожь утихает. Рука Майка лениво лежит на боку Уилла, ладонь на его спине.
Они смотрят друг на друга.
Они так много говорили на этой неделе. Но всё же сейчас, глядя Майку в глаза, Уилл чувствует, как миллион признаний лежит тяжёлым грузом на его языке, утяжеляя и воздух между ними. Он проглатывает их. Он не может всё испортить. Не сейчас.
Глаза Майка чёрные в тусклом свете, зрачки поглощены тенью, отблески пламени свечей пляшут по ним. Уилл понимает, что пялится, но Майк тоже не отводит глаз. На самом деле, его взгляд блуждает по лицу Уилла, словно он что-то ищет.
Но опять же, так темно, что это может быть просто игрой света.
— Я не вижу тебя, — шепчет Майк в крошечное пространство между ними.
— Что?
Между бровями Майка проступает небольшая морщинка, а глаза его блуждают всё беспокойней.
— Свет… он за твоей спиной. Я едва вижу твоё лицо.
— О.
Пауза. Уилл не знает, что сказать.
— Я не могу сказать, куда ты смотришь.
Голос Майка мягкий и тихий. Но в нём есть что-то, нерешительно дрожащее под поверхностью, отчего мурашки разбегаются по затылку Уилла.
— Я смотрю на тебя.
Эти слова ощущаются как признание. Возможно, Уиллу не стоило этого говорить. Но это кажется справедливым, потому что он может видеть глаза Майка.
Рука Майка выскальзывает из-под футболки Уилла, скользит вверх по руке к шее и останавливается на подбородке.
Уилл затаивает дыхание.
Затем Майк опирается на локоть, приподнимая лицо Уилла к потолку, так чтобы свечи освещали его черты. Майк близко, его пальцы на челюсти Уилла, большой палец лежит на его щеке. Он смотрит на него.
Уилл смотрит в ответ.
— Теперь ты меня видишь? — шепчет он.
Взгляд Майка скользит по лицу Уилла медленно и вдумчиво.
— Да.
Уилл не может дышать. Грудь сдавливает. Ему приходится прикладывать все свои силы, чтобы не отвести взгляд.
Майк держит его лицо, прислоняется к нему, их бёдра соприкасаются, голени прижимаются друг к другу, и ощущение кожи, волос, тепла Майка везде делает всё это слишком реальным.
Большой палец Майка проводит по его щеке.
Дыхание Уилла перехватывает теперь где-то в глубине его горла.
— Твои волосы всё ещё мокрые, — пальцы Майка скользят вверх, заправляя прядь волос ему за ухо и смахивая влажную челку со лба.
Уилл не знает, что делать. Его руки словно застывают на спине Майка.
Кудряшки Майка спадают на его лицо, и Уилл знает, что не должен этого делать, но ему ужасно хочется. Он протягивает руку и пропускает локоны Майка сквозь пальцы, убирая их наверх.
— Как и твои, — шепчет он.
Майк сглатывает, глядя на него.
И вдруг всё это – слишком много, и Уилл не может больше смотреть ему в глаза. Его взгляд запинается, и он не знает, куда смотреть, но губы Майка прямо перед ним, и они так сильно отвлекают.
Он мог бы нарисовать их по памяти, так что знает, чего ожидать — изгиб арки купидона, более полная нижняя губа. Но в уголках его рта есть что-то, что теперь ощущается иначе — как будто они утратили намёк на ироничность, который обычно там таился. Вместо этого там теперь беспокойство, как будто за этими губами застряло что-то, что отчаянно нуждается в том, чтобы быть высказанным.
Уилл понимает, что пялится на губы Майка уже никак не меньше десяти секунд.
Когда он поднимает глаза, он встречает его взгляд. Он не мог не заметить этого.
Знает ли он?
Жар поднимается от живота Уилла по его груди, прямо к его лицу. Всё идёт не по плану. Он должен был наслаждаться последней ночью с Майком, а не делать всё хуже.
Но Майк ничего не говорит. Он просто всматривается, всё пристальнее и пристальнее, словно изучает Уилла.
Пока наконец не отпускает его.
Воздух возвращается в лёгкие, когда Майк откидывается назад, его рука выскальзывает из волос Уилла. Он прочищает горло и ложится обратно на подушку.
Тишина затягивается. Слышен только звук их дыхания. Стук капель дождя по окну. Запах мокрой ткани и тающего воска застывает между ними.
Уилл пытается придумать, что сказать, но в его голове спираль продолжает крутиться, теперь снова и снова повторяя мысль:
Он знает, он знает, он знает, он знает.
Может быть, ему нужно просто сорвать пластырь и высказать всё, чтобы они могли поговорить об этом и наконец-то двинуться дальше.
В какой-то момент Уилл, должно быть, проваливается в сон, потому что, когда он просыпается, в комнате совершенно темно. Свеча догорела.
Дождь барабанит по окну в ровном ритме, капли громкие и тяжёлые. Ветер бьёт в стекло. Кажется, ещё был гром, он помнит. Должно быть, именно он и вырвал его из сна.
Он моргает несколько раз, но ничего не меняется. Неважно, открыты глаза или же закрыты, всё равно та же тьма давит на его лицо.
— Уилл?
Он не видит Майка, но его голос звучит близко. Их тела не соприкасаются, но исходящее от них тепло заполняет небольшое пространство между ними.
— Да?
— Ты в порядке?
В порядке ли он? Уилл моргает в темноту.
— Да, а что?
— Гром.
Раньше Уилл боялся гроз. Иногда, когда они были детьми, он забирался к Майку в кровать и заставлял его рассказывать ему истории, прижимаясь губами к его уху, чтобы заглушить шум бури.
— Я в порядке.
— Хочешь, я зажгу ещё одну свечу? — голос Майка мягкий, едва слышный шёпот.
— Нет. Всё в порядке.
Повисшая тишина хрупкая, тяжёлая, словно кто-то уже играется с мыслью нарушить её. Несмотря на то, что Уилл видит только черноту, он держит глаза открытыми, вглядываясь в темноту, будто там может что-то проявиться.
Пальцы Майка дёргаются. Только тогда Уилл понимает, что рука Майка обхватывает его бицепс, проскользнув под рукав футболки. Он не сжимает, но держит с определённой твёрдостью.
Дыхание Майка касается щеки Уилла, немного дрожащее. Он ближе, чем думал Уилл.
— Тебе всё ещё холодно? — шепчет он.
— Нет.
Снова тишина.
У Уилла ноет бок, поэтому он ёрзает, задевая колено Майка своим. Майк тоже немного смещается, устраиваясь поудобнее. Он перекидывает ногу через ногу Уилла, прижимая их ближе, своей голенью цепляясь за его.
Слишком темно, чтобы скоординировать их движения, слишком темно, чтобы понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Поэтому, когда нос Майка касается щеки Уилла, это застает его врасплох. Это случайное соприкосновение, оба не знают, где находится другой в темноте.
Но Майк не отстраняется.
У Уилла сжимается горло. Он полностью замирает, затаивая дыхание.
Майк снова уснул? Осознает ли он, насколько близко они друг к другу?
Он остаётся неподвижным, ожидая, чувствуя, как его пульс громко бьётся в ушах.
Дыхание Майка короткое на щеке Уилла. Он не похож на спящего. Его пальцы подергиваются вокруг руки Уилла, слегка сжимая её.
Но, если он не спит, тогда это не случайное соприкосновение. Тогда Майк сам остаётся прямо рядом с ним, половина его лица касается лица Уилла, его теперь уже сухие кудри щекочут лоб Уилла.
Миллион мыслей проносится в его голове, спотыкаясь друг о друга. Кажется невозможным осмыслить ситуацию, в которой он оказался.
Потому что он так хорош в том, чтобы интерпретировать вещи неправильно – видеть знаки там, где их нет. В детстве ему нравилось воспринимать поведение Майка как нечто романтическое – его стремление защитить Уилла, его мягкость. Он дорожил этим и позволял этому питать свои иллюзии, притворяясь, что это может означать, что Майк любит его так же сильно, как того хочет Уилл.
И вот он снова неправильно всё истолковывает.
Со всеми событиями этой недели было слишком легко снова начать мечтать.
Но это всё, чем это всегда и было, это лишь мечты.
Он лежит совершенно неподвижно, чтобы не сделать ничего глупого. Он не может всё испортить из-за того, что неправильно истолковал ситуацию.
Он ждёт, когда Майк поймёт, насколько они близко, и отстранится. Тогда они смогут вернуться к норме, а Уилл сможет провести остаток своей жизни, пытаясь забыть о том, что это вообще происходило.
Майк поворачивает голову. Слегка, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы его нос скользнул по щеке Уилла, приближаясь к его собственному. Кудри Майка касаются лба Уилла. Лицо горит.
Дрожащее дыхание Майка обдает рот Уилла, и он чувствует тепло, исходящее от его губ.
Уилл ничего не может с собой поделать – у него перехватывает дыхание, и в тишине этот звук раздаётся слишком громко. Майк не мог не услышать.
Он не двигается.
Кончики его пальцев сжимают руку Уилла чуть сильнее.
Внутри Уилла нарастает сила, голод, такой давний, что он невыносим, тянет его к Майку. Он сжимает руку в кулак, чтобы остановить себя, другая рука лежит на боку Майка, на полоске обнажённой кожи, где задралась его футболка – жар против жара.
Ему так хочется двинуться, что ему плохо от этого – слишком жарко, голова кружится, тело словно наэлектризовано, грудь ноет от того, что он задерживает дыхание.
Верхняя губа Майка касается места под носом Уилла – легчайшее прикосновение, едва ощутимое, почти случайное. Но Уилл чувствует его повсюду.
Ему нужно просто заговорить, и их губы соприкоснутся.
Ещё никогда в жизни он не был так неподвижен. Лёгкие протестуют, и он заставляет себя сделать неглубокий вдох через нос – звук неестественен в тишине.
Майк не может не знать, что Уилл не спит. Он не может не чувствовать нервозность в его дыхании, так же, как Уилл чувствует нервозность в его.
И Майк тоже не спит, это очевидно. Его дыхание выдаёт его, его пальцы сжимаются на коже Уилла.
Майк не отстраняется.
Уилл тоже.
Майк скользит ближе.
Это едва заметное прикосновение губ – шершавых от холода, дрожащих от волнения, немного не по центру, ближе к уголку рта Уилла.
Майк резко вдыхает. Его пальцы впиваются в руку Уилла почти болезненно.
Затем простыни шуршат. Жар покидает его лицо. Майк отстраняется, оставляя вместо себя холодный воздух. Ладонь соскальзывает с руки Уилла, оставляя лёгкую боль.
Тишина.
Губы Уилла горят от холодного воздуха, обожжённые отсутствием губ Майка.
В темноте комнаты нет свидетелей. Трудно сказать, что реально, а что нет. Нет никаких доказательств – не на что смотреть.
Но Уилл чувствовал это.
— Майк? – его голос хриплый и дрожащий.
Майк не отвечает.
И внезапно больше десяти лет дружбы оказывается между ними – напоминание о том, что может быть потеряно, если кто-то из них сделает хоть один неверный шаг.
Но всё не может закончиться так. Уилл не может застрять навсегда в этом моменте, гадая, что же только что произошло. Он не сможет заснуть, ни сегодня ночью, ни до конца своей жизни, если он отпустит это сейчас.
— Майк.
Он протягивает руку, нащупывая перед футболки Майка. Он хватает ткань и притягивает его к себе, соединяя их лбы. Из горла Майка вырывается тихий вздох.
Майк дрожит. Его дыхание выходит быстрым и неровным.
Но он не отстраняется.
Уилл вслушивается в тишину между ними, в звуки их дыхания, ища объяснения, любые признаки того, что он истолковал всё неправильно. Но всё бессмысленно.
Ни один из них не придвигается ближе. Но ни один из них и не отстраняется. Там, где рука Уилла впивается в ткань футболки Майка, он чувствует, как его грудь быстро поднимается и опускается от участившегося дыхания.
Уилл колеблется. Ему нужно знать. Он не может просто остаться здесь навсегда.
Его рука медленно движется по челюсти Майка, прослеживая черты его лица, которые не может видеть в темноте. Его пальцы скользят по шее, большой палец – по щеке.
Кожа Майка кажется горячей под его прикосновением.
Уилл не собирается больше двигаться. Не дальше, чем уже.
Но что-то в этом прикосновении, кажется, переключает что-то в Майке. Его пальцы призрачно скользят по шее Уилла и обхватывают щеку. Затем, словно исследуя лицо на ощупь, обводят форму бровей и изгиб носа. Легко, словно проверяя, закрыты ли его глаза, Майк касается ресниц. Его большой палец зависает над ртом Уилла... а затем медленно проводит по нижней губе.
Уилл совершенно неподвижен. Он слышит, как Майк сглатывает. Пальцы соскальзывают с его лица, но Уилл не успевает соскучиться по прикосновению, потому что Майк испускает долгий, прерывистый вздох и снова медленно наклоняется ближе.
Уилл встречает его посередине.
В темноте трудно сказать, насколько они близко. Поэтому, когда верхняя губа Уилла касается нижней губы Майка, они оба останавливаются, задыхаясь, словно это напугало их обоих.
Но на этот раз Майк не отстраняется.
Уилл замирает, чувствуя губы Майка на своих губах, слабый намёк на прикосновение. Его глаза закрываются, несмотря на то, что в комнате кромешная темнота, и он понимает, что дрожит, боясь сделать неверный шаг.
Он никогда раньше никого не целовал.
Он не знает, как.
Но это едва ли можно считать поцелуем – просто губы, прикасающиеся к губам, словно они случайно оказались рядом.
Пока Майк не издает звук – низкий, из глубины горла – и его рука не скользит на затылок Уилла, пальцами зарываясь в волосы, словно он сдаётся чему-то глубоко запрятанному внутри него.
И вдруг это становится чем-то совершенно другим.
Держа его за затылок, Майк притягивает Уилла ближе, прижимаясь губами к его губам так, что это уже точно отнюдь не случайно.
Тело Уилла кажется горячим и невесомым, и все мысли, которые у него были раньше, теперь сменяются ярким жужжанием. От этого ощущения ему почти плохо. Мгновение он вообще не может пошевелиться, не в силах осознать, что это на самом деле происходит.
Он должен сделать что-то.
Поэтому он прижимается в ответ, едва заметное, неуверенное давление, словно просто пробуя, и Майк мгновенно отвечает. Их губы двигаются друг против друга, вместе, медленно и изучающе, привыкая к ощущению.
Горячий воздух между их губами кажется наполненным тяжестью того, что это значит, что это может значить для них обоих.
Но теперь уже слишком поздно. Это уже не отменить. И это пугает, но в то же время и приносит облегчение, и Уилл не может осмыслить это сейчас. Он даже не пытается.
Вместо этого он сдаётся – пальцы скользят в кудри Майка так, как ему всегда хотелось. Он и раньше касался его волос, но всегда сдерживался, не позволяя себе того, чего действительно хотел: потянуть за прядь, нежно почесать кожу головы, притянуть его ближе, зарывшись пальцами в мягкие локоны на затылке.
Майк вздыхает в его губы – тихий звук, не предназначенный ни для кого другого, – Уилл и не знал, как сильно ему нужно было это услышать.
Вдруг больше нет никаких ограничений.
Уилл, может, и не знает, как целоваться, но он знает, чего он хочет, чего он хотел так много лет.
Он знает, как хотеть Майка, знает, как любить Майка, и теперь, когда он может получить его, он чувствует, как у него кружится голова от этой силы.
Он прижимается ближе. Майк перекатывается на спину, и Уилл следует за ним, наклоняясь над ним, целуя его с большей уверенностью. Губы Майка приоткрываются под его губами, пальцы Майка держат его рядом за его шею.
Их животы соприкасаются – голая кожа к голой коже там, где их футболки задрались – и это слишком много, слишком горячо. Колено Майка проскальзывает между колен Уилла.
Звук от их губ громко разносится по комнате, громче, чем шум дождя, барабанящего по окну. Где-то вдалеке грохочет гром.
Рука Уилла упирается в кровать рядом с головой Майка, другая лежит на его челюсти, большой палец скользит по его горячей щеке.
Он открывает рот навстречу Майку, горячее, прерывистое дыхание наполняет воздух между ними. В том, как их губы двигаются вместе – открытые и бездыханные, – есть что-то отчаянное.
У Уилла не осталось никаких мыслей, только белый шум, громкий гул, который становится ещё громче, когда рука Майка запутывается в его волосах. Другая его рука скользит под футболку на талию и поднимается вверх, в тепло.
Тело Уилла кажется ему наэлектризованным от того, как сильно он хочет, чтобы его касались. Он притягивает Майка ближе, заставляя их тела столкнуться. Уилл слышит звук и понимает, что он исходит из его собственного горла, вздох откуда-то из глубин его души.
Уилл имел представление о поцелуях, но он и не представлял, каково это, когда твоё лицо так прижимается к чьему-то, что сталкиваются не только губы, но и щёки, носы, зубы, подбородки.
И больше всего на свете он сейчас хочет увидеть Майка, чтобы не полагаться на звуки, исходящие из его рта, чтобы знать, что это происходит на самом деле.
Снова раздаются раскаты грома. На этот раз ближе.
Майк берёт нижнюю губу Уилла между своими, и Уилл, кажется, теряет рассудок. Губы Майка, влажные, тёплые, настойчивые, заставляют Уилла жаждать так, что это причиняет боль, и даже годы мечтаний не могли его подготовить к этому.
Он никогда не чувствовал ничего подобного.
Он никогда не чувствовал Майка так.
Он знает его так долго, но он никогда не знал, как его дыхание сбивается, когда его тянут за волосы, или каков его рот на вкус, или как ощущаются его пальцы, впивающиеся в талию Уилла.
Все сходит со своего места, это как трещина во времени, меняющая то, кем они являются, кем они были, кем они будут.
Снова раскат грома. А потом, как раз когда Майк прерывает поцелуй, переводя дыхание, а Уилл прижимается лбом к его лбу, хватая ртом воздух, вспышка молнии врывается в комнату.
На секунду становится светло.
Одна секунда, чтобы он увидел Майка под собой, с широко раскрытыми глазами, с красными и влажными губами.
Одна секунда, чтобы Майк увидел его.
Одна секунда, чтобы осознать, что происходит.
Потому что вдруг это не просто их лица и тела, это и их контекст. Это Уилл и Майк во время апокалипсиса, лучшие друзья с того дня, как они встретились. Это два мальчика на детской площадке, говорящие «да» дружбе, которая определит их жизнь.
Реальность поражает их, как удар молнии.
Так много того, что можно потерять.
В темноте дыхание Майка сбивается. Его пальцы соскальзывают вниз. Уилл скатывается с него.
Их дыхание наполняет темную комнату, громкое и неровное. Сердце Уилла колотится о ребра.
Ни один из них не произносит ни слова, пока они восстанавливают дыхание.
Уилл провёл больше половины своей жизни, убеждая себя, что это никогда не произойдет, но сейчас его губы все еще горячие и влажные от губ Майка, и он все еще может почувствовать его вкус на своём языке.
Он никогда не сможет вернуться к тому, что было, не после этого.
Дождь громко стучит за окном. Снова гремит гром.
Всю эту неделю они провели, прокладывая себе путь обратно в жизни друг друга. Но они копнули слишком глубоко, забыли остановиться, и теперь достигли чего-то, слишком близкого к тому, что невозможно отменить... Уилл понятия не имеет, что делать дальше, куда двигаться после этого.
Он не может придумать, что сказать. Одно единственное слово сделает всё это реальностью, и им придётся столкнуться с последствиями того, что только что произошло.
Поэтому они не говорят. Они не прикасаются друг к другу.
Они просто лежат, переводя дыхание, с расстоянием между телами, ожидая утра, как будто бы оно несёт в себе ответ на то, что с ними стало – с этой давней дружбой, которая осталась раскрытой между ними, разорванная по швам.